Культ предков в современной России и связанные с ним прикладные задачи

Такая архетипичная вещь, как культ предков в общечеловеческой современной культуре никуда, в сущности, не делась и значения не потеряла. Мы все так же с почтением относимся к могилам и кладбищам, к обрядам поминовения умерших, а также к музеям и старинным вещам и документам, которые хранятся в этих музеях. И мы все так же интересуемся историей, давно умершие люди нас все так же восхищают и привлекают к себе наше внимание. Это значит, что в принципе мировой человеческой культуре присуща такая характеристика, как интерес к предкам.

Любой человек имеет предков, и, следовательно, перечисленные выводы касаются любого человека из любой страны. Вот, кстати, почему культ предков, культ мертвых ― это не мистические выдумки, а вполне работоспособная идеологическая модель, пригодная для объединения всего человечества.

Что интересно, культ мертвых стихийно возрождается на базе современных философских, религиозных и научных представлений. Это подтверждается наблюдениями за работой исторических архивов, которые, например, в России в последние десять-пятнадцать лет буквально перегружены заказами, связанными с генеалогическими разысканиями. Кроме того, это подтверждает и бум последних десяти лет на исследования, связанные с социальной историей, социальной памятью, историей повседневности и т. п. Другими словами, культ мертвых в интеллектуальных условиях первой четверти XXI века проявляется и в тенденциях в различных гуманитарных науках ― истории, социологии и т. п.

Интерес к прошлому увеличивает наши знания о нем. Увеличение знаний ведет к тому, что люди осознанно начинают прошлое уважать. Это выражается, в частности, в том, что мы начинаем ценить непохожесть на нас наших предков. В конце концов, наши прабабушки и прадедушки жили так, как было принято жить в их время, и у них, например, не было столь комфортных или современных домов, как у нас.

В таком случае одна из наших прикладных и актуальных задач ― ухаживать за старинными домами, а не презрительно объявлять все созданное до нашего рождения ненужным хламом. Комплексный и регулярный ремонт старинных районов ― самое убедительное доказательство любви и уважения к своим предкам, намного большее, чем любые пропагандистские кампании или создание очередного пыльного музея.

Время, природа и социальные процессы постепенно изменяют нашу жизнь, и от прошлых эпох остаются лишь осколки, лишь исторические источники, по которым мы и можем убедиться, что кто-то и когда-то в действительности существовал и что-то в своей жизни любил или не любил. Уничтожая старинные дома, мы уничтожаем эти исторические источники, а разрушая комплексную старинную застройку, мы сами себе закрываем дверь в прошлое и обрубаем возможности для его многопланового изучения.

Наконец, есть и другое соображение, основывающееся на идеях русского философа второй половины XIX века Николая Федорова. Основная мысль Федорова заключается в том, что научно-технический прогресс можно использовать не только во благо ныне живущих людей, но и для воскрешения умерших.

Эту мысль Федорова можно трактовать по-разному ― скорее всего, аллегорично. Пока мы помним об умерших людях, они по-прежнему живы хотя бы для нас, но когда мы забываем даже их имена и вообще не вспоминаем о них, тогда они по-настоящему умирают.

Наблюдение Федорова и других христианских богословов ведет к ряду конкретных и прикладных выводов:

1) надо помнить об умерших;

2) надо вспоминать о тех, о ком забыли их непосредственные потомки, чтобы и они воскресли хотя бы в нашей памяти, и для этого можно и нужно пользоваться методами различных наук;

3) наконец, надо помнить о жизни всех тех людей, имен и биографий которых мы еще не знаем, но о ком мы можем узнать косвенно, например, через вещи и здания, сохраняя их и ухаживая за ними.

Когда-то мертвые оживут

Осознание собственной непохожести только усиливается от знакомства с другими людьми — и современниками, и предками.
Прямо чуть ли не любуешься собою и даже своим временем в целом, когда копошишься в старых бумажках в архиве или с лопатой бродишь на субботнике по загаженной церкви XVII века в глухой деревушке где-то в Тверской губернии. Но первое чувство превосходства над окружающими или умершими уходит быстро. Взамен появляется желание сохранить все, что нашел.
Кем-то было мудро сказано, что мертвые становятся по-настоящему мертвыми тогда, когда о них забывают. Поразительно, но ведь эдак люди, скончавшиеся столетия назад, по-прежнему, получается, живы. И чем больше людей, в силу общественного прогресса (демократизации системы образования и культурного роста), начинают увлекаться историей, тем больше мертвых… оживают!

Нужна помощь!

В эти выходные, 25 и 26 июня!
Организация "Сельская церковь" волонтерит в с. Ивановское - 30 км от Твери. Жить в палатках - надо брать с собой, соотв., еще и спальники и еду.
Заезд в пятницу вечером: до Твери эл-кой, а они там обещают встретить. Отъезд в воскресенье. А кто на машине, могут и сами.

Работа: расчистка церкви и пространства вокруг от деревьев, травы.

Звонить Маралову Евгению: 8-906-711-76-45

Исповедь Зои Митрофановны

Привожу свою запись истории одной старушки, Зои Митрофановны, которая вспоминала свое детство и юность, пришедшиеся на годы Великой Отечественной войны и на послевоенный период. (Поскольку она выступала публично - на вечере, посвященном Дню Победы в Тургеневской библиотеке в Москве, 3 мая 2011 года, - то, думаю, я имею право на то, чтобы опубликовать конспект ее выступления.)


Мне было три года в 1942 году. Избы в моей деревне, которая находилась под Курском, сверху прикрыли камышовыми щитами, чтобы замаскировать их от немецких самолетов. У меня был старший брат шести лет и еще двое младших. Вся деревня в первом же налете сгорела.
Дело было недалеко от Прохоровки. Папа был железнодорожником, его взяли даже без форменного обмундирования вместе с другими мужчинами из деревни и погрузили на какой-то паровозик. Паровозик отъехал на некоторое расстояние до узловой станции, и его разбомбили. Все погибли, даже не вступив в бой. Папа выжил. Ему было 25 лет, на две недели он попал в плен. Пленных гнали как скот, не кормили, не давали воды. За эти две недели папа превратился в старика. Потом он бежал, вернулся, конечно, домой, а в нашей деревне уже были немцы. И он вернулся к своей работе на железной дороге. После сражения под Прохоровкой, когда деревню отбили у немцев, он продолжил работать на железной дороге.
В 1950 году ему припомнили то, что он работал при немцах, и сослали на Северо-Печерскую железную дорогу работать на прокладке пути. А старший мой брат, еще ребенок, погиб в перестрелке.
Шестьдесят лет под страхом! Я жила шестьдесят лет под страхом! Мне снилась война до последних лет. Хотя я была пионеркой, потом окончила институт, работала. Как можно все это было совместить - пропаганду и реальность?
1947 год - голод. Засуха. Невозможно даже истопить печь, потому что было запрещено рвать лозинки и ветки. Восемьсот литров молока - налогообложение. Где взять это молоко? На трудодни - стакан семечек. Я завидовала детдомовцам, которых привезли в 1949 году в нашу деревню. Они были в белых отглаженных рубашках. Я не имела даже трусиков, ходила в отцовских кальсонах.
И всю жизнь: "А, тебе хорошо, у тебя отец есть! Он в кустах отсиделся!"
Без паспортов жили. Нищета. Хотелось вырваться оттуда! В 1956 году [я уехала из деревни]. (Дословно это место у меня не записано, но в рассказе З. М. эта дата прозвучала. - А. К.)
Раздвоенность с детства. Дикое несоответствие того, чем были наши кумиры, и того, что нас окружало. Страх. Раздвоенность личности. Страх. Не приведи господи пережить такое нашим детям!

Наше раздвоенное сознание и преодоление сталинизма

Я подумала о том, что наше современное отношение к Великой Отечественной войне и политическим режимам нацистов и коммунистов всецело основывается на правиле «победителей не судят». При этом, по-моему, совершенно бесспорно, что оба режима были ужасными и не совместимыми с понятиями «свобода» и «счастье», и оба диктатора — Сталин и Гитлер — были откровенными чудовищами. Тем не менее почему-то в массовом сознании преступления нацистского режима воспринимаются как более тяжелые, чем преступления сталинского, хотя, в сущности, зло и мучения коснулись народов одинаково.
Я думаю, что историографические оценки этих режимов и их руководителей исторически обусловленны и возникли потому, что война закончилась так, а не иначе.
Предположим, получилось бы так, что Гитлер не покончил бы с собой в апреле 1945 года, видя, как быстро наступает конец его власти. А произошло бы, например, нечто иное: Гитлера в результате заговора или еще по какой-то причине отстранили бы от власти, а еще надежнее — убили. Тогда его преемники, уж на его-то фоне, были бы политически менее популярны и всесильны, чем он. Чтобы удержать власть, они постарались бы каким-либо образом прекратить войну с Советским Союзом (проиграв, ведь речь идет уже о 1945-м) и договориться с американцами (и мне кажется, что такой вариант был бы, наверное, в этих гипотетических условиях единственно возможным).
Далее события развивались бы так. Воображаемые гитлеровские преемники не стали бы разрушать нацистский режим как таковой и сделали все возможное, чтобы удержать его как наиболее для них выгодный с экономической и политической точек зрения. Они, как Хрущев, публично бы «раскаялись» в некоторых гитлеровских ошибках и постепенно трансформировали бы нацистский режим 30-х годов к более «умеренному варианту». Ну, то есть делали бы то же самое, как сталинские приспешники в 50—60-е годы. Это позволило бы нацистскому режиму существовать еще некоторое время, может быть, даже несколько десятилетий. Благодаря подобным изменениям в идеологии просуществовал после войны СССР. При таком исходе нацизм стал бы просто менее кровожаден и более консервативен.
Оценки гитлеровского режима в этих вымышленных условиях были бы совершенно иными, чем они даются сейчас в отечественной и мировой историографии. Осуждение политики Гитлера в таком варианте развития событий было бы неполным, половинчатым, потому что выжившие члены его свиты должны были бы неминуемо себя выгораживать.
В реальности придуманный мною процесс произошел в нашей стране: официальное осуждение Сталина в 50-е годы было, в сущности, несистемным и кратковременным, потому что люди из его окружения остались живы и у власти.
Как у нас, в этой придуманной мною послевоенной Германии критике подвергся бы буквально один человек и кое-кто из его окружения, а не сама система. Более того, об этом человеке все равно некоторые хвалебно бы отзывались — так совершенно безнаказанно отзываются у нас о Сталине даже публичные фигуры. Постепенно в официальной историографии личность Гитлера, как и личность Сталина в реальной действительности, постепенно утрачивала бы человекоподобие и становилась бы в общественном мнении нарицательным персонажем. Все негативные события в Германии 30—40-х годов чохом списывались бы лично на деятельность Гитлера. (Равно как и положительные приписывались бы лично ему и отдельным представителям его окружения, а не немецкому народу как таковому и конкретным талантливым специалистам.)
К счастью, мы победили гитлеровскую Германию, и преступления Гитлера, его окружения, нацистской партии и армии изучаются, и к ним привлекается вновь и вновь внимание неравнодушной общественности.
А вот сталинизм и личность Сталина, равно как и его приспешников, по-настоящему и системно осудили бы, только если бы СССР проиграл войну. Но этого не произошло, и поэтому в головах некоторых существует убеждение, что то, что ласково называется «перегибами», якобы стоило результата. Мол, миллионы жертв голода, раскулачивания, политических репрессий, принудительные переселения целых народов, миллионные потери в дурно спланированных военных операциях — все это якобы стоило индустриализации (которая, к слову, стартовала еще при царском режиме в 1880-е годы).
Размышляя обо всем этом, я невольно нашла подтверждение своих мыслей, услышав от других, ранее не знакомых мне людей подобные замечания.
Третьего мая я побывала на заседании, посвященном Дню Победы, которое проводилось в Тургеневской библиотеке в Москве. Организаторами были руководители и преподаватели Свято-Филаретовского православно-христианского института. Одним из выводов этой лекции-беседы стала мысль о том, что из войны советское общество, в частности русский народ, вышло с раздвоенным сознанием. На войне люди столкнулись отнюдь не с романтическими приключениями, а в первую очередь со страшными проявлениями жестокости, бессмысленности и со страхом. Это надломило психику миллионов людей — как солдат и офицеров, так и мирного населения. По мнению Людмилы Владимировны Комиссаровой, которая вела этот вечер, фронтовики и их семьи были вынуждены во время войны и после нее пытаться совмещать в голове собственные воспоминания и ложь официозной пропаганды и официозные же оценки итогов Второй мировой войны (со всеми слишком прямолинейными выводами, сглаживаниями, замалчиваниями, ура-патриотизмом и чуть ли не националистической риторикой конца 40-х годов). Миллионы были вынуждены жить в условиях, когда слова и дела мало соотносились друг с другом, когда в официальной речи преобладали эвфемизмы и недомолвки, а в идеологии — двойные стандарты и шаткие объяснительные модели. Выступая от имени Свято-Филаретовского института, Л. В. Комиссарова, разумеется, свела эту ситуацию к тому, что преодоление этой раздвоенности, которая, поразив наше общество еще до войны и проявившись в 40-е годы, разъедает народ до сих пор, — преодоление этой раздвоенности сознания возможно лишь с верой и опорой на нечто вечное и справедливое по определению, т. е. на Бога.
Странно, что мысли о раздвоенности сознания, о массовой утрате твердого понимания, что является добром, а что — злом, все эти мысли об итогах Великой Отечественной войны и прошедших с ее окончания десятилетиях приходят одновременно в голову многим и многим. Может быть, постепенно настает новый исторический период, и его характерными особенностями станут отрезвление, морализаторство, строгость, серьезность и совестливость? Тяга к этому в принципе характерна для нашего общества, но, может быть, эта тяга из «фонового режима» перейдет наконец-то в «активный»?.. Вообще говоря, тяга к очищению после разгула — вполне закономерная штука… (Вот, значит, недалек тот день, когда в России будут обитать только высокодуховные зануды, и редкий смельчак позовет в Содом и Гоморру.)

Закончу описание своей гипотезы про иное развитие событий после войны так. Сейчас ажиотированные пенсионеры, например, из Прибалтики проводят «парады войск СС». По-моему, это признак того, что данные люди не просто не умны, но и добровольно выставляют себя на всеобщий позор. Можно не любить и даже ненавидеть советский режим, но гитлеровский режим — это ничуть не лучшее устройство, и выказывать поддержку ему — это обнаруживать полное отсутствие мозга. Ведь в данной ситуации речь же идет не о противопоставлении белого и черного, а о противопоставлении справедливости и разума всему бездарному, злому и смертоносному (например, злобным диктаторам и их режимам).

Мы разучились мечать и видим только мелочи

Хочу привлечь внимание к одной тривиальной, но, по-моему, важной идеей. Прошу прощения за, может быть, воспроизведение общепринятой точки зрения, излишние обобщения и высокопарность фраз, но по-другому мне не удалось сформулировать.
Мы как народ, судя по нашим деяниям последних лет двадцати, отчетливо видим только мелочи, но не видим общую картину. Мы концентрируемся на задачах, а цели не формулируем никогда (и руководство тоже предпочитает подобные вопросы не задавать). Современные русские могут быть хорошими специалистами в своих узких вопросах; но практически никому из них не дано взглянуть даже на результаты собственного труда на собственном производстве или в своей конторе со стороны и увидеть, как они сочетаются с результатами труда окружающих.
Так можно объяснить, например, строительство уродливых домов вместо исторических зданий: когда хороший, образованный архитектор строит дом, он сосредоточен только на своем проекте, но крайне редко способен представить уже воплощенный проект в конкретном месте.
И еще одно банальнейшее наблюдение: у современных русских вообще не принято рассматривать свою жизнь в эволюционном ключе, подразумевая, что у каждого события есть причина и, главное, последствия. Только наиболее образованным, утонченным, умным и осведомленным людям вообще эти вопросы приходят в голову. Это — несколько замечательных людей вроде журналистов Рустама Рахматуллина или Дмитрия Лисицына; в масштабах страны таких людей ничтожное количество. Множество же соответствующих чиновников, к сожалению, о целях своей работы думают крайне мало.
Мы как народ даже мечтать разучились, вернее, разучились ставить цели и стремиться к их осуществлению.
Для иллюстрации последних двух абзацев приведу пример — ситуацию в Самарском областном архиве. В августе 2010 года одна дама, Анна-ивушка, занималась генеалогическими разысканиями как раз по Самарской губернии; приходит она в архив, а там висит объявление, что дела, содержащие метрические книги, на руки больше не выдаются. Фонд закрыт для оцифровывания. Сроки не указано никаких, а причины, почему закрыт весь фонд (колоссальный, между прочим, по объему, и один из самых значительных в архиве), не объясняются тоже. Дама пошла к директору, который на ее вполне предсказуемые вопросы перешел в атаку и заявил, что она — неадекватная!! (Очень веский аргумент, правда?) Прошло полгода, ситуация та же.
А смысл происходящего в том, что архивные работники по большей части буквально ненавидят любителей генеалогии, потому что генеалогией в последние пятнадцать лет стало заниматься очень модно, таких любителей сейчас очень много, а вот до «генеалогического бума» в неделю архив посещали от силы человек пять, и архивисты, как упрямые рутинеры, еще не забыли те времена.
Генеалогией занимаются, потому что культ предков — это вообще древнейший, архетипичный, общечеловеческий культ, который в наших условиях смотрится, конечно, намного выигрышнее и обоснованнее, чем все эти пляски вокруг «инноваций» и «нанотехнологий». А еще занимаясь семейной историей, можно отвлечься от общегосударственной истории и интерпретировать те или иные события самостоятельно, типа быть самому себе историком. (Это мельчание тем для исследований и концентрирование внимания на пустяках вполне объясняются особенностями общерусского мировосприятия, о которых я упоминала раньше.)
Так вот, искусственное ограничение доступа широких слоев населения к архивам — это грубая ошибка чиновников. Вместо того чтобы взять это массовое, народное увлечение (недешевое, к тому же) и привлечь к нему внимание еще большего количества людей, наши «мыслители» и политические пиарщики используют все те же штампы, которые у них в ходу последние лет пятьдесят: эксплуатация тематики Великой Отечественной войны, космических полетов, прошлых достижений давно умерших советских ученых и т. п. И эта пропаганда, разумеется, не работает, потому что, как известно из психологии и педагогики, интересно лишь то, с чем ты когда-либо работал и до чего тебе есть практическое дело. (Поэтому, например, философия — это сложный учебный предмет; научить этому предмету очень непросто, т. к. надо создать именно проблемную ситуацию и вызвать у студентов стремление разрешить ее самостоятельно.)
Таким образом, сейчас существует благодатная почва для эффективной политической пропаганды, а ею не пользуются и просто в упор не видят. Конечно, заметки про генеалогию навеяны идеями Николая Федорова о воскрешении мертвых. Однако я предлагаю прислушаться к ним как к символу: ведь поиск своих далеких предков — это и есть их воскрешение, и это могло бы увлечь людей, по-своему объяснить им современные реалии и предложить им список перспективных целей. Плюс внедрение системы «прямой демократии» через Интернет и выкладывание чиновничьих отчетов в Сеть — это будут политические особенности нового режима в нашей стране.
Все это я так многословно излагаю, чтобы обосновать свои конкретные предложения. По-моему, общественным организациям (и, в частности, «Архнадзору») давно пора переходить от щипков и комариного пищанья к открытой политической борьбе и к участию в выборах, например, в Мосгордуму.
А если смотреть на ситуацию еще шире, то вообще очевидно, что путинский режим – это не единственно возможный режим. Он шаток. Он не пользуется широкой поддержкой, как 10 лет назад. Этой весной может нарушиться равновесие. В 600-тысячном городе Ижевске 19 марта 2011 года происходил митинг, на котором собралось 1500 человек, а лозунги были политические и экономические. Третьего апреля 2011 года был многолюдный митинг в Питере против Матвиенко. В ближайшее время пройдет еще несколько политических мероприятий, а 15 мая 2011 года на Бородинском поле будет митинг против его застройки под дачи. В России вообще весна — это период активизации протеста, даже Февральская революция по новому стилю началась 8 марта 1917 года. Если в Африке революции происходили зимой, когда на дворе было +20 градусов и чисто физически можно было выйти на улицу, то в нашей стране в силу климатических условий революции и бунты всегда начинались именно весной; другой временной промежуток, когда русских возможно было вытащить на улицу, — осень (Пугачевское восстание началось именно осенью 1773 года).
О нет, не призываю я к бунту. А только — к теоретизированию, к пересмотру закона о выборах и к созданию в Интернете досье на проворовавшихся чиновников.

И мое скромное мнение об африканских революциях и внутрироссийских делах

Неужели в десятках стран могут произойти одновременно настоящие революции? Неужели нельзя провести параллель с революциями, происшедшими по окончании Первой мировой войны, и с пропагандистской международной деятельностью, например, Троцкого и Ленина? Что мы знаем об арабских блогерах? О местных философах и интеллектуальных организациях?
Нам на русский язык переводится информация, отобранная по одному принципу; так формируется одна объяснительная модель. Те религиозно-мистические причины, смутно сформулированные и неотрефлексированные, все эти комментарии в блогах и кухонные разговорчики, например, об антихристе — ну кто из «серьезных аналитиков» будет придавать этому значение? кто будет тем более проводить сбор этих данных и излагать результаты серьезного анализа на русском языке?
Таким образом, анализ происходящего основывается на наблюдениях за внешними событиями, на публикациях в ведущих газетах и мнениях местной публики, владеющей английским и французским. Но о незаметных, толком неосмысленных и неоформленных в оргформы умонастроениях судить сложно, это ж надо ковыряться, отслеживать, анализировать, просто хорошо знать специфику местных обществ. И о тайных переговорах, о переделах собственности и т. п. мы из газет сведения не получаем. И поэтому никто всерьез не высказывает предположения, что прошедшие и только начинающиеся в Северной Африке и на Ближнем Востоке движения могут быть спровоцированы религиозными силами, экономическими интересами агрессивно настроенных субъектов международного рынка (государств или корпораций) или еще какими-нибудь неприятными для нашей российской публики причинами.
Официальная оценка африканских революций в России заключается в их осуждении — в осуждении самих людей, которые сбросили Мубарака с Каддафи, осуждении всей этой «черни». (И трусливый задний ход Медведева, разорвавшего отношения с Каддафи, не меняет ничего: РПЦ, а именно В. Чаплин, однозначно высказалась в поддержку этого неадекватного тирана.) Оценка же радиостанции «Эхо Москвы», в сущности, столь же прямолинейная и безапелляционная, основывается на таком же демагогическом отношении к происшедшему, только с безоговорочно восторженными оценками.
А я вот убеждена, что уже сейчас, через два месяца после свержения старых правительств, власть в этих странах по факту принадлежит военным, а экономика уже, кажется, подвластна французским компаниям (в Тунисе и Египте уж наверняка, ведь известно, что министр иностранных дел уже летала в Тунис на Новый год, Саркози проводил каникулы в Египте, — с чего бы это?). То есть под разговорчики о любви к народу осуществляются грязные делишки. И народ как был под гнетом бюрократии, связанной кровно-родственными отношениями с компрадорской буржуазией, так и останется.
Итогом всего этого может стать то же самое, что случилось с нашей страной: господство компрадорской буржуазии, вывозящей все что можно за рубеж, да еще и спаянной едва ли не феодальными взаимоотношениями и с соответствующим феодалам взгляду на собственную страну и народ.
Преодолеть эту гадость, сбросить феодальное ярмо можно тогда, когда население осознанно признает необходимость демократии.
ЭТО СЛАДКОЕ СЛОВО - СВОБОДА! И МОЖЕТ, НЕ МЕНЕЕ СЛАДКОЕ СЛОВО - ДЕМОКРАТИЯ! КОГДА РАСТАЕТ СНЕГ И НАСТУПИТ ВЕСНА, ПЕРЕЙДЕМ ЛИ МЫ ОТ СЛОВ К ДЕЛУ?
А будет свобода и демократия, когда нам перестанут навязывать "Единую Россию" и мы добьемся более или менее честных выборов; когда мы объясним мамочкам-чиновницам, что пора бы перестать "помогать" сыночкам (как Валентина Матвиенко); когда никто не будет восприниматься как возможность присваивать госимущество, например, брак с дочкой депутата, министра или жэковского начальника; когда объявления о предстоящих торгах или тендерах будут вывешиваться не после их реального завершения, - то есть когда даже на таком, может быть, бытовом уровне изменится наше мировосприятие.
В общем, я за буржуазно-демократическую революцию а-ля Февраль 1917 года. Она не завершилась тогда, но все еще впереди!

Сообщаю о своих мечтах и о своем неприятии однобокости наших СМИ, потому что недавно пообщалась с человеком, прозомбированным «правильными» теориями «Эха Москвы» (там, видимо, утверждают, что главная причина африканских революций — типа, надоели правители-старикашки, и всё). В восприятии этого фаната «Эха Москвы» все остальные гипотезы, особенно с подозрением, что африканские революции были спланированы полностью или частично, хотя бы в подготовительной стадии, — это разновидности теории всемирного заговора.
Какая глупость, в конце концов! Поток событий столь мощен, что вычленять одну ведущую причину и объявлять ее основной — невероятно глупо! Чрезвычайно неумно отбрасывать все догадки о религиозном подъеме, деятельности «братьев-мусульман», об экономических интересах Франции, США и Европы как таковой (включая, между прочим, эмигрантов из арабских стран). И почему отбрасывать? — Потому, что по «Эху Москвы» высказана «правильная» идея, а все остальные мнения – бред и демагогия.
Я вот всегда не любила фанатов чего бы то ни было. Когда общаюсь с убежденными фанатами одного сугубо партийного взгляда, всегда чувствую себя неспособной доказать даже, что дважды два — четыре и что причины революций и политических трансформаций несводимы к какой-то одной эмоции («надоели, и всё»).