Привожу свою запись истории одной старушки, Зои Митрофановны, которая вспоминала свое детство и юность, пришедшиеся на годы Великой Отечественной войны и на послевоенный период. (Поскольку она выступала публично - на вечере, посвященном Дню Победы в Тургеневской библиотеке в Москве, 3 мая 2011 года, - то, думаю, я имею право на то, чтобы опубликовать конспект ее выступления.)
Мне было три года в 1942 году. Избы в моей деревне, которая находилась под Курском, сверху прикрыли камышовыми щитами, чтобы замаскировать их от немецких самолетов. У меня был старший брат шести лет и еще двое младших. Вся деревня в первом же налете сгорела.
Дело было недалеко от Прохоровки. Папа был железнодорожником, его взяли даже без форменного обмундирования вместе с другими мужчинами из деревни и погрузили на какой-то паровозик. Паровозик отъехал на некоторое расстояние до узловой станции, и его разбомбили. Все погибли, даже не вступив в бой. Папа выжил. Ему было 25 лет, на две недели он попал в плен. Пленных гнали как скот, не кормили, не давали воды. За эти две недели папа превратился в старика. Потом он бежал, вернулся, конечно, домой, а в нашей деревне уже были немцы. И он вернулся к своей работе на железной дороге. После сражения под Прохоровкой, когда деревню отбили у немцев, он продолжил работать на железной дороге.
В 1950 году ему припомнили то, что он работал при немцах, и сослали на Северо-Печерскую железную дорогу работать на прокладке пути. А старший мой брат, еще ребенок, погиб в перестрелке.
Шестьдесят лет под страхом! Я жила шестьдесят лет под страхом! Мне снилась война до последних лет. Хотя я была пионеркой, потом окончила институт, работала. Как можно все это было совместить - пропаганду и реальность?
1947 год - голод. Засуха. Невозможно даже истопить печь, потому что было запрещено рвать лозинки и ветки. Восемьсот литров молока - налогообложение. Где взять это молоко? На трудодни - стакан семечек. Я завидовала детдомовцам, которых привезли в 1949 году в нашу деревню. Они были в белых отглаженных рубашках. Я не имела даже трусиков, ходила в отцовских кальсонах.
И всю жизнь: "А, тебе хорошо, у тебя отец есть! Он в кустах отсиделся!"
Без паспортов жили. Нищета. Хотелось вырваться оттуда! В 1956 году [я уехала из деревни]. (Дословно это место у меня не записано, но в рассказе З. М. эта дата прозвучала. - А. К.)
Раздвоенность с детства. Дикое несоответствие того, чем были наши кумиры, и того, что нас окружало. Страх. Раздвоенность личности. Страх. Не приведи господи пережить такое нашим детям!
Показаны сообщения с ярлыком русские крестьяне. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком русские крестьяне. Показать все сообщения
среда, 4 мая 2011 г.
воскресенье, 28 ноября 2010 г.
О структурном сходстве 1920-х и 1990-х годов и неизбежности репрессий
Последние пару недель я так или иначе возвращаюсь к мысли о том, как структурно похожи 1920-е и начало 1930-х годов и 1990-е и середина 2000-х годов!
Оба периода - послереволюционные.
Хозяйственная разруха. Причем в 1920-е годы еще и после многолетней войны (Первой мировой и Гражданской).
Инфляция (об инфляции в 1920-1930-х годах см.: Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Бумажные денежные знаки России и СССР. М.: Финансы и статистика, 1991. Гл. 3).
Слабая производственная база.
Калеки. Эпидемии. Взрывной рост алкоголизма.
Слабость государства. В 1920-е годы дореволюционных, более или менее опытных бюрократов изгнали из общества, заменив "барышнями" и бесконечными "прозаседавшимися" (см. отношение населения к ним в рассказах Зощенко, стихах Маяковского и т. д. и т. п.; см. письма в "Крестьянскую газету" в РГАЭ; да вообще периодику, воспоминания и пр.; см. преамбулы к статистическим сборникам и популярным брошюрам типа "Бюджеты московских рабочих в 1927/28 г.: Популярный очерк" (М.: изд-во МОСПС «Труд и книга», 1929))...
Низовой состав Компартии ужасный по морально-этическим критериям (см. статью Тяжельниковой в ежегоднике "Социальная история", 2009), лояльность по отношению к коммунистам и советским органам невысокая. В 1990-е годы лояльность по отношению к правительству, местным чиновникам и "НДР" и "Отечеству" (потом переименованных в "Единую Россию") также невысокая.
Бандитизм.
Бандитизм!! Слабость и беспомощность милиции и советов в сельской местности и городах! Чтобы освежить все это в памяти, можно перечитать незабвенного А. С. Макаренко ("Педагогическую поэму"), все эти описания жестокостей, убийств и грабежей в деревнях на протяжении всех 1920-х годов!! Ну, это первое, что мне пришло в голову. А так - достаточно полистать подшивку, например, "Крестьянской газеты", чтобы "насладиться" в каждом номере описаниями бесчинств бандитских группировок по всей стране. (Что было в 1990-2000-е годы, тоже известно.)
А кончилось все это так.
К началу 1930-х годов общество настолько устало от экономического произвола, что жаждало наказания уже не конкретных преступников, а всех более или менее ответственных работников... То есть общество одобряло и приветствовало репрессии. Мирилось с "перегибами" как с "неизбежностью"... Требовало еще большей крови...
Как сейчас на сайтике "Мейл.Ру" в комментариях крикуны требуют "расстрелов" и "высылок"! Как тетеньки на телевизионных ток-шоу истово аплодируют, когда им расписывают достоинства будущей "полиции", которую хотят вообще вывести из-под контроля общества и каких бы то ни было сдерживающих рамок!..
Ну, и, конечно, армия одурманенных школьников, которых целенаправленно не учили думать и читать...
1917+20=1937.
1991+20=2011.
Ээээ... Есть и отличия прошлого от настоящего, конечно! Но и наблюдения над схожестью этих эпох тоже любопытны. Факты, касающиеся инфляции и бандитизма в 1920-х - начале 1930-х, действительно обильны, достаточно полистать одну только периодику и художественную литературу, уже не говоря об архивах МВД.
Наконец, еще одна проблема. В общественном сознании твердо укоренилась мысль, что после завершения Гражданской войны (даты в разных учебниках в разные десятилетия приводятся, что характерно, разные) воцарилась тишь да гладь. На самом деле сыграл роль важнейший принцип пропаганды: если о чем-либо не говорить, то складывается впечатление, что этого не было! А литературу, передающую взгляд современников на их собственное время, можно не переиздавать и вообще фактически засекретить. Ну, кто с бухты-барахты прочитает упомянутую мной книгу "Бюджеты московских рабочих в 1927/28 г.", в которой приводятся данные, что наиболее обеспеченные граждане СССР - московские рабочие - до 44% доходов тратили на еду и 10% на квартплату (с. 24), а на одного рабочего приходилось 4,6 кв. м жилья (при норме в 8 кв. м; с. 34)? Кто станет вчитываться в эту популярную брошюрку, во все эти кровью написанные строки? Кто задумается, каково это - вместо цивилизованной валюты, пусть даже каких-нибудь долларов, мерить результаты своего труда в "пудах ржи" (см.: Бюджеты крестьянских хозяйств Новгородской губернии за 1922—1923 г. / Новгородское губ. стат. бюро. Новгород: образц. тип. Севзапсоюза, 1926. С. 14 и далее)? И кто перечтет другие строки, пропитанные где кровью, а где ложью?..
Почему я все это изрыгнула? Потому что меня еще раз унизили. Не впрямую - косвенно, но очень сильно. Скандал с Кущёвской разгорается еще сильнее. Позор лег на всю нашу страну уже давно, а это - лишний повод почувствовать себя ничтожеством. Кулаки на "Инфинити" до боли похожи на озверевших деятелей из какой-нибудь "Поднятой целины"...
"Перегибы" с раскулачиванием - это "перегибы", но для той или иной политики есть основания! Сейчас ненависть к бандитам из Кущёвской легко и просто может перейти в новую кампанию по раскулачиванию и репрессиям, и не исключено, что еще более мощную, чем в 1920-1930-х...
Я не вижу из сложившейся ситуации конструктивного выхода, ведь общество, как и 70 лет назад, жаждет крови и мясорубки, а я... я слабая и трусливая... и мои выспренние попытки пожертвовать собой ради общественного блага - например, пойти в милицию (я состояла этой весной в течение пары месяцев в "народной дружине") - закончились плачевно: в милиции царит настоящий бред и ее сотрудникам свойствен очень низкий интеллектуальный уровень!
11 декабря 2010 года, с 13.00 до 14.00, возле памятника Грибоедову в Москве (м. "Чистые пруды" или "Тургеневская") "Архнадзор" проводит масштабный митинг. Надо идти.
Оба периода - послереволюционные.
Хозяйственная разруха. Причем в 1920-е годы еще и после многолетней войны (Первой мировой и Гражданской).
Инфляция (об инфляции в 1920-1930-х годах см.: Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Бумажные денежные знаки России и СССР. М.: Финансы и статистика, 1991. Гл. 3).
Слабая производственная база.
Калеки. Эпидемии. Взрывной рост алкоголизма.
Слабость государства. В 1920-е годы дореволюционных, более или менее опытных бюрократов изгнали из общества, заменив "барышнями" и бесконечными "прозаседавшимися" (см. отношение населения к ним в рассказах Зощенко, стихах Маяковского и т. д. и т. п.; см. письма в "Крестьянскую газету" в РГАЭ; да вообще периодику, воспоминания и пр.; см. преамбулы к статистическим сборникам и популярным брошюрам типа "Бюджеты московских рабочих в 1927/28 г.: Популярный очерк" (М.: изд-во МОСПС «Труд и книга», 1929))...
Низовой состав Компартии ужасный по морально-этическим критериям (см. статью Тяжельниковой в ежегоднике "Социальная история", 2009), лояльность по отношению к коммунистам и советским органам невысокая. В 1990-е годы лояльность по отношению к правительству, местным чиновникам и "НДР" и "Отечеству" (потом переименованных в "Единую Россию") также невысокая.
Бандитизм.
Бандитизм!! Слабость и беспомощность милиции и советов в сельской местности и городах! Чтобы освежить все это в памяти, можно перечитать незабвенного А. С. Макаренко ("Педагогическую поэму"), все эти описания жестокостей, убийств и грабежей в деревнях на протяжении всех 1920-х годов!! Ну, это первое, что мне пришло в голову. А так - достаточно полистать подшивку, например, "Крестьянской газеты", чтобы "насладиться" в каждом номере описаниями бесчинств бандитских группировок по всей стране. (Что было в 1990-2000-е годы, тоже известно.)
А кончилось все это так.
К началу 1930-х годов общество настолько устало от экономического произвола, что жаждало наказания уже не конкретных преступников, а всех более или менее ответственных работников... То есть общество одобряло и приветствовало репрессии. Мирилось с "перегибами" как с "неизбежностью"... Требовало еще большей крови...
Как сейчас на сайтике "Мейл.Ру" в комментариях крикуны требуют "расстрелов" и "высылок"! Как тетеньки на телевизионных ток-шоу истово аплодируют, когда им расписывают достоинства будущей "полиции", которую хотят вообще вывести из-под контроля общества и каких бы то ни было сдерживающих рамок!..
Ну, и, конечно, армия одурманенных школьников, которых целенаправленно не учили думать и читать...
1917+20=1937.
1991+20=2011.
Ээээ... Есть и отличия прошлого от настоящего, конечно! Но и наблюдения над схожестью этих эпох тоже любопытны. Факты, касающиеся инфляции и бандитизма в 1920-х - начале 1930-х, действительно обильны, достаточно полистать одну только периодику и художественную литературу, уже не говоря об архивах МВД.
Наконец, еще одна проблема. В общественном сознании твердо укоренилась мысль, что после завершения Гражданской войны (даты в разных учебниках в разные десятилетия приводятся, что характерно, разные) воцарилась тишь да гладь. На самом деле сыграл роль важнейший принцип пропаганды: если о чем-либо не говорить, то складывается впечатление, что этого не было! А литературу, передающую взгляд современников на их собственное время, можно не переиздавать и вообще фактически засекретить. Ну, кто с бухты-барахты прочитает упомянутую мной книгу "Бюджеты московских рабочих в 1927/28 г.", в которой приводятся данные, что наиболее обеспеченные граждане СССР - московские рабочие - до 44% доходов тратили на еду и 10% на квартплату (с. 24), а на одного рабочего приходилось 4,6 кв. м жилья (при норме в 8 кв. м; с. 34)? Кто станет вчитываться в эту популярную брошюрку, во все эти кровью написанные строки? Кто задумается, каково это - вместо цивилизованной валюты, пусть даже каких-нибудь долларов, мерить результаты своего труда в "пудах ржи" (см.: Бюджеты крестьянских хозяйств Новгородской губернии за 1922—1923 г. / Новгородское губ. стат. бюро. Новгород: образц. тип. Севзапсоюза, 1926. С. 14 и далее)? И кто перечтет другие строки, пропитанные где кровью, а где ложью?..
Почему я все это изрыгнула? Потому что меня еще раз унизили. Не впрямую - косвенно, но очень сильно. Скандал с Кущёвской разгорается еще сильнее. Позор лег на всю нашу страну уже давно, а это - лишний повод почувствовать себя ничтожеством. Кулаки на "Инфинити" до боли похожи на озверевших деятелей из какой-нибудь "Поднятой целины"...
"Перегибы" с раскулачиванием - это "перегибы", но для той или иной политики есть основания! Сейчас ненависть к бандитам из Кущёвской легко и просто может перейти в новую кампанию по раскулачиванию и репрессиям, и не исключено, что еще более мощную, чем в 1920-1930-х...
Я не вижу из сложившейся ситуации конструктивного выхода, ведь общество, как и 70 лет назад, жаждет крови и мясорубки, а я... я слабая и трусливая... и мои выспренние попытки пожертвовать собой ради общественного блага - например, пойти в милицию (я состояла этой весной в течение пары месяцев в "народной дружине") - закончились плачевно: в милиции царит настоящий бред и ее сотрудникам свойствен очень низкий интеллектуальный уровень!
11 декабря 2010 года, с 13.00 до 14.00, возле памятника Грибоедову в Москве (м. "Чистые пруды" или "Тургеневская") "Архнадзор" проводит масштабный митинг. Надо идти.
вторник, 16 ноября 2010 г.
Промежуточные результаты моих архивных разысканий
Мне хотелось бы поделиться некоторыми результатами собственных разысканий, поэтому я решила кратко рассказать о найденных мною в Центральном историческом архиве Москвы (ЦИАМ) документах. Конечно, мне в одиночку не под силу перелопатить тысячи дел, хранящихся в этом архиве и имеющих отношение к теме моей диссертации - "Восприятие своих жилищных условий русскими крестьянами середины XIX - первой трети XX века" (или как-то так, потому что географические и временные рамки нужно обязательно сузить, дабы тема была более или менее подъемной).
Тем не менее дюжину документов, написанных по просьбе русских крестьян Московской губернии (потому что это московский архив), я все-таки нашла. Эти документы датируются 1860—1870-ми годами и хранятся в фондах 66 и 589 ЦИАМ.
Тщательный анализ этих документов показал, что крестьян не волновали собственные жилищные условия и они никогда не описывали их подробно - отчетливая жалоба на свои жилищные условия встретилась в прошении лишь одного крестьянина (см.: ЦИАМ. Ф. 66. Оп. 2. Д. 16). При этом в 5 прошениях из 12 не встретилось вообще никаких данных, относящихся к домам. Таково, например, прошение солдатки Елены Федотовой, по мужу Савиной, которая просила компенсацию от государства за свой сгоревший дом. Она вообще не приводила никаких сведений о своем доме, кроме того, что он стоил «100 руб. сер.» (см.: ЦИАМ. Ф. 66. Оп. 2. Д. 28). Также оказалось, что наиболее убедительными аргументами для защиты своих жилищных интересов русские крестьяне считали безукоризненное ведение денежных дел, закон (в собственном понимании) и давность владения имуществом. Устойчивым мотивом в прошениях была также критика решений сельского общества. Иные аргументы — наличие детей, положительная репутация или давность службы — встречаются намного реже.
Эти наблюдения позволяют обоснованно судить об особенностях русского менталитета и о принципиально различном отношении россиян к жилью до и после революции.
Надеюсь, скоро выйдет из печати сборник статей ("Вестник МГПУ"), в котором будет помещена моя статья, выводы которой здесь вкратце изложены.
Тем не менее дюжину документов, написанных по просьбе русских крестьян Московской губернии (потому что это московский архив), я все-таки нашла. Эти документы датируются 1860—1870-ми годами и хранятся в фондах 66 и 589 ЦИАМ.
Тщательный анализ этих документов показал, что крестьян не волновали собственные жилищные условия и они никогда не описывали их подробно - отчетливая жалоба на свои жилищные условия встретилась в прошении лишь одного крестьянина (см.: ЦИАМ. Ф. 66. Оп. 2. Д. 16). При этом в 5 прошениях из 12 не встретилось вообще никаких данных, относящихся к домам. Таково, например, прошение солдатки Елены Федотовой, по мужу Савиной, которая просила компенсацию от государства за свой сгоревший дом. Она вообще не приводила никаких сведений о своем доме, кроме того, что он стоил «100 руб. сер.» (см.: ЦИАМ. Ф. 66. Оп. 2. Д. 28). Также оказалось, что наиболее убедительными аргументами для защиты своих жилищных интересов русские крестьяне считали безукоризненное ведение денежных дел, закон (в собственном понимании) и давность владения имуществом. Устойчивым мотивом в прошениях была также критика решений сельского общества. Иные аргументы — наличие детей, положительная репутация или давность службы — встречаются намного реже.
Эти наблюдения позволяют обоснованно судить об особенностях русского менталитета и о принципиально различном отношении россиян к жилью до и после революции.
Надеюсь, скоро выйдет из печати сборник статей ("Вестник МГПУ"), в котором будет помещена моя статья, выводы которой здесь вкратце изложены.
воскресенье, 7 ноября 2010 г.
Взгляд на крестьянскую повседневность
Тема крестьянской повседневности, да и вообще повседневности сейчас очень популярна. Издательство «Молодая гвардия» даже запустила целую книжную серию, причем в числе выпущенных книг - талантливое исследование Валентины Антипиной «Повседневная жизнь советских писателей. 1930-1950-е годы». (Очень толковая монография, написанная по архивным материалам и документам Союза писателей, а автор ее училась в моем вузе, и материал для монографии представляет собой немного подредактированную кандидатскую диссертацию. )))) А в качестве примера очень интересного исследования городской повседневности, причем и зажиточных, и бедных слоев, можно привести кандидатскую диссертацию Е. К. Юхневой о жилье в Санкт-Петербурге на рубеже XIX-XX веков.
И это только две работы, с которыми я познакомилась буквально в последнее время. На деле же их масса.
Всегда историки анализировали в первую очередь официальные источники (законы, указы, официальные издания и т. п.), мемуары выдающихся людей, статистические сведения и пр. В последнее время (в нашей стране буквально последние пару десятков лет) историки стали исследовать письменные источники, авторами которых был "простой народ", или, как модно повторять за Т. Шаниным, "великий незнакомец" (так он называл русских крестьян). Я вот тоже собираю документы, авторами которых были русские крестьяне, для чего полгода проработала в ЦИАМе с прошениями крестьян в различные присутствия. Так как тема моей диссертации - представления людей о своих жилищных условиях, то я искала документы по этому вопросу.
Мне хотелось бы объяснить, зачем вообще исследовать подобного рода документы. В принципе историография крестьянской повседневности и этнографии русского народа обширна. См.: Безгин В.Б. Традиции сельской повседневности конца XIX — начала XX веков: на материалах губерний Центрального Черноземья: Докт. дис. М.: РГБ, 2007; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи: В 2 т. СПб., 2003, — а также множество других исследований, в том числе написанных в XIX веке, о колоссальном количестве которых можно судить по фундаментальному справочнику Д. К. Зеленина — «Библиографическому указателю русской этнографической литературы о внешнем быте народов России. 1700—1910 гг.» (СПб.: тип. А. В. Орлова, 1913).
Это огромное количество книг, брошюр, статей, сообщений сформировало резко негативную оценку крестьянского быта и жилищных условий крестьянства. Вот, например, описание крестьянского жилища врача и отчасти этнографа конца XIX века: «Изба даже среднего крестьянина обыкновенно содержится грязно, пол метется кое-как или даже не каждый день, а моется, большею частью, только 3 раза в год: к Пасхе, престольному празднику и Рождеству» (Попов Г. Народно-бытовая медицина: По материалам этнографического бюро князя В.Н. Тенишева. — СПб.: Типография А.С. Суворина, 1903. — С. 6). Многочисленные свидетельства земских врачей, статистиков, вообще интеллигенции, так или иначе соприкасавшейся с крестьянством, практически одинаковы в своих оценках крестьянского повседневного быта: люди жили грязно, скученно, не знали и не хотели знать ни о каких санитарно-гигиенических правилах и т. п. Подобные оценки даются и жилищам рабочих (которые наполовину, если не больше состояли из крестьян-отходников, т. е. лишь несколько месяцев в году трудились на промышленном предприятии, а затем возвращались в родную деревню). Эти описания давались санитарными врачами после посещения тех или иных предприятий и рабочих казарм при них. Например, доктор Д. Н. Жбанков написал в своем отчете о собственном опыте: пока этот врач и его коллеги осматривали спальное помещение, «…как мы, так и все рабочие были осыпаны клопами, падавшими на нас с потолка…» (Жбанков Д.Н. Санитарное исследование фабрик и заводов Смоленской губернии / Смол. Губ. Земство. — Смоленск: Типо-литография насл. Зельдович, 1894. — Вып. I. — С. 211, 158).
Так вот, что дореволюционные, что советские, что современные реконструкции повседневного дореволюционного крестьянского быта до сих пор строятся, в сущности, на воспроизведении подобных оценок. Если автору надо подать жизнь крестьянства в более радужных тонах, то эти оценки скрашиваются рассуждениями о религиозно-эстетических воззрениях крестьян, а если в более мрачных, то похожие на процитированные выше описания приводятся целиком.
Но ведь получается-то неправда! Ведь если мы изучаем, предположим, жизнь и быт А. С. Пушкина, то мы обязательно приведем отрывок из какого-нибудь его письма, чтобы предоставить ему возможность самому дать оценку своим жилищно-бытовым условиям. Почему же крестьян не изучать подобным образом?
Сейчас на основании найденных мною документов я пишу отдельную главу. Вот вкратце мои предварительные выводы.
Пока, судя по документам, которые мне удалось найти, крестьяне не переживали из-за своих домов. Даже если по каким-то причинам они лишались жилья, они и тогда, в сущности, почти не переживали. Бревенчатую избу можно скатать недели за две, печку сложить опытный печник может тоже за весьма обозримый срок. Деньги на покупку стройматериалов требовались, конечно, существенные, но за год-два любой крестьянин мог вполне их накопить (эта мысль нуждается в подтверждении ссылками и цифрами, но где-то я их встречала...). Поэтому-то крестьянство больше волновали хозяйственные постройки, вообще хозяйство как таковое, а главный их интерес был - земля. Крестьяне до революции были, выражаясь современным языком, "малыми предпринимателями". И это обстоятельство и объясняет их равнодушие к второстепенным, непроизводительным расходам.
И это только две работы, с которыми я познакомилась буквально в последнее время. На деле же их масса.
Всегда историки анализировали в первую очередь официальные источники (законы, указы, официальные издания и т. п.), мемуары выдающихся людей, статистические сведения и пр. В последнее время (в нашей стране буквально последние пару десятков лет) историки стали исследовать письменные источники, авторами которых был "простой народ", или, как модно повторять за Т. Шаниным, "великий незнакомец" (так он называл русских крестьян). Я вот тоже собираю документы, авторами которых были русские крестьяне, для чего полгода проработала в ЦИАМе с прошениями крестьян в различные присутствия. Так как тема моей диссертации - представления людей о своих жилищных условиях, то я искала документы по этому вопросу.
Мне хотелось бы объяснить, зачем вообще исследовать подобного рода документы. В принципе историография крестьянской повседневности и этнографии русского народа обширна. См.: Безгин В.Б. Традиции сельской повседневности конца XIX — начала XX веков: на материалах губерний Центрального Черноземья: Докт. дис. М.: РГБ, 2007; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи: В 2 т. СПб., 2003, — а также множество других исследований, в том числе написанных в XIX веке, о колоссальном количестве которых можно судить по фундаментальному справочнику Д. К. Зеленина — «Библиографическому указателю русской этнографической литературы о внешнем быте народов России. 1700—1910 гг.» (СПб.: тип. А. В. Орлова, 1913).
Это огромное количество книг, брошюр, статей, сообщений сформировало резко негативную оценку крестьянского быта и жилищных условий крестьянства. Вот, например, описание крестьянского жилища врача и отчасти этнографа конца XIX века: «Изба даже среднего крестьянина обыкновенно содержится грязно, пол метется кое-как или даже не каждый день, а моется, большею частью, только 3 раза в год: к Пасхе, престольному празднику и Рождеству» (Попов Г. Народно-бытовая медицина: По материалам этнографического бюро князя В.Н. Тенишева. — СПб.: Типография А.С. Суворина, 1903. — С. 6). Многочисленные свидетельства земских врачей, статистиков, вообще интеллигенции, так или иначе соприкасавшейся с крестьянством, практически одинаковы в своих оценках крестьянского повседневного быта: люди жили грязно, скученно, не знали и не хотели знать ни о каких санитарно-гигиенических правилах и т. п. Подобные оценки даются и жилищам рабочих (которые наполовину, если не больше состояли из крестьян-отходников, т. е. лишь несколько месяцев в году трудились на промышленном предприятии, а затем возвращались в родную деревню). Эти описания давались санитарными врачами после посещения тех или иных предприятий и рабочих казарм при них. Например, доктор Д. Н. Жбанков написал в своем отчете о собственном опыте: пока этот врач и его коллеги осматривали спальное помещение, «…как мы, так и все рабочие были осыпаны клопами, падавшими на нас с потолка…» (Жбанков Д.Н. Санитарное исследование фабрик и заводов Смоленской губернии / Смол. Губ. Земство. — Смоленск: Типо-литография насл. Зельдович, 1894. — Вып. I. — С. 211, 158).
Так вот, что дореволюционные, что советские, что современные реконструкции повседневного дореволюционного крестьянского быта до сих пор строятся, в сущности, на воспроизведении подобных оценок. Если автору надо подать жизнь крестьянства в более радужных тонах, то эти оценки скрашиваются рассуждениями о религиозно-эстетических воззрениях крестьян, а если в более мрачных, то похожие на процитированные выше описания приводятся целиком.
Но ведь получается-то неправда! Ведь если мы изучаем, предположим, жизнь и быт А. С. Пушкина, то мы обязательно приведем отрывок из какого-нибудь его письма, чтобы предоставить ему возможность самому дать оценку своим жилищно-бытовым условиям. Почему же крестьян не изучать подобным образом?
Сейчас на основании найденных мною документов я пишу отдельную главу. Вот вкратце мои предварительные выводы.
Пока, судя по документам, которые мне удалось найти, крестьяне не переживали из-за своих домов. Даже если по каким-то причинам они лишались жилья, они и тогда, в сущности, почти не переживали. Бревенчатую избу можно скатать недели за две, печку сложить опытный печник может тоже за весьма обозримый срок. Деньги на покупку стройматериалов требовались, конечно, существенные, но за год-два любой крестьянин мог вполне их накопить (эта мысль нуждается в подтверждении ссылками и цифрами, но где-то я их встречала...). Поэтому-то крестьянство больше волновали хозяйственные постройки, вообще хозяйство как таковое, а главный их интерес был - земля. Крестьяне до революции были, выражаясь современным языком, "малыми предпринимателями". И это обстоятельство и объясняет их равнодушие к второстепенным, непроизводительным расходам.
воскресенье, 24 октября 2010 г.
В России меньше половины людей имеют образование
А-а-а!! В России, по статистике, только 23,6 % людей с высшим образованием и 26,3 % со средним профессиональным образованием от общего числа населения (по данным на 2007 год). В Москве, соответственно, 42,1 % и 24,3%!
А я-то всё мучилась от мысли, что, мол, никому столько историков да инженеров не нужно! Типа количество вузов и студентов растет и растет, а рабочий класс и крестьянство деградируют и скукоживаются.
Так вот: я была чудовищно слепа и безмозгла!
Правда, я не посмотрела еще статистику по населению 18-35 лет: уж среди молодых людей количество лиц с образованием значительно выше.
См. сайт: http://stat.edu.ru/
А я-то всё мучилась от мысли, что, мол, никому столько историков да инженеров не нужно! Типа количество вузов и студентов растет и растет, а рабочий класс и крестьянство деградируют и скукоживаются.
Так вот: я была чудовищно слепа и безмозгла!
Правда, я не посмотрела еще статистику по населению 18-35 лет: уж среди молодых людей количество лиц с образованием значительно выше.
См. сайт: http://stat.edu.ru/
вторник, 5 октября 2010 г.
Позитивные, но довольно глупые размышления о дворянстве 1830-х годов
В первой половине XIX века были очень популярны у читающей публики романы Д. Н. Бегичева, в первую очередь знаменитый роман «Семейство Холмских» (1832). Им зачитывались, вполне может быть, даже больше, чем Пушкиным.
Почитала и я «Семейство Холмских».
По-моему, это произведение – пример незаслуженно забытой в XX веке русской прозы, действительно интересной и познавательной. Не беда, что сюжетные линии калькированы с французских романов, персонажи ходульные, а «от автора» слишком много исходит морализаторства. Зато – какой легкий, хотя и полный архаических оборотов язык, какие упоительные подробности помещичьего быта, сколько внимания уделяется обсуждению общественных предрассудков, за предрассудки вовсе не воспринимаемых! Одно описание усадьбы помещика Сундукова чего стоит! Этот помещик, дворянин – не природный, а получивший это звание за заслуги. За это автор и его, и его гостеприимный характер ядовитейшим образом высмеивает, да и семью его тоже.
Со смысловой точки зрения роман неглубок: он состоит из пересказов иностранных книг, а значит, иностранного мировоззрения, плюс кое-какие чисто русские дворянские представления о жизни, например, о незыблемости и справедливости крепостного права. Но этого «чисто русского» так много, что на его основе можно писать диссертации.
В общем, мало того что роман увлекателен, его еще интересно читать за эти вот ценные детали, мысли, замечания – за все то, что позволяет судить о времени и людях не по учебникам, а на основе самостоятельного изучения.
И вторая мысль. Сейчас в нашем обществе наблюдается господство следующих устойчивых представлений: до революции в России жилось изумительно легко и привольно абсолютно всем, а дворянское сословие состояло сплошь из высокообразованных, благородных людей, которые, чуть была задета их честь и нравственно-эстетическое чувство, либо стрелялись на дуэли, либо становились Львами Толстыми. А почитать, например, Бегичева, где едва ли не к каждой французской фразе дается сноска (для русской читающей публики, которая, по нашим-то представлениям, по-французски даже думала), то вырисовывается совсем другой образ дворянства. За исключением Пушкина да его друзей-интеллектуалов, остальная публика 1830-х годов, пожалуй, только внешне была лощеная. Нынешний абитуриент приличного вуза и воспитан, и образован, и сострадателен-демократичен будет больше, чем кто-нибудь из тех же Холмских. То есть культурный уровень современного российского общества – чудовищно низкий, вообще-то говоря, - все-таки вырос за 150 лет, и существенно.
Эти размышления показались мне очень приятными и позитивными, но... глупыми. Если бы можно было хвалиться перед Пушкиным тем, что вот у меня есть компьютер, а у него не было даже печатной машинки, то можно было бы и дальше предаваться этим приятнейшим сопоставлениям.
Почитала и я «Семейство Холмских».
По-моему, это произведение – пример незаслуженно забытой в XX веке русской прозы, действительно интересной и познавательной. Не беда, что сюжетные линии калькированы с французских романов, персонажи ходульные, а «от автора» слишком много исходит морализаторства. Зато – какой легкий, хотя и полный архаических оборотов язык, какие упоительные подробности помещичьего быта, сколько внимания уделяется обсуждению общественных предрассудков, за предрассудки вовсе не воспринимаемых! Одно описание усадьбы помещика Сундукова чего стоит! Этот помещик, дворянин – не природный, а получивший это звание за заслуги. За это автор и его, и его гостеприимный характер ядовитейшим образом высмеивает, да и семью его тоже.
Со смысловой точки зрения роман неглубок: он состоит из пересказов иностранных книг, а значит, иностранного мировоззрения, плюс кое-какие чисто русские дворянские представления о жизни, например, о незыблемости и справедливости крепостного права. Но этого «чисто русского» так много, что на его основе можно писать диссертации.
В общем, мало того что роман увлекателен, его еще интересно читать за эти вот ценные детали, мысли, замечания – за все то, что позволяет судить о времени и людях не по учебникам, а на основе самостоятельного изучения.
И вторая мысль. Сейчас в нашем обществе наблюдается господство следующих устойчивых представлений: до революции в России жилось изумительно легко и привольно абсолютно всем, а дворянское сословие состояло сплошь из высокообразованных, благородных людей, которые, чуть была задета их честь и нравственно-эстетическое чувство, либо стрелялись на дуэли, либо становились Львами Толстыми. А почитать, например, Бегичева, где едва ли не к каждой французской фразе дается сноска (для русской читающей публики, которая, по нашим-то представлениям, по-французски даже думала), то вырисовывается совсем другой образ дворянства. За исключением Пушкина да его друзей-интеллектуалов, остальная публика 1830-х годов, пожалуй, только внешне была лощеная. Нынешний абитуриент приличного вуза и воспитан, и образован, и сострадателен-демократичен будет больше, чем кто-нибудь из тех же Холмских. То есть культурный уровень современного российского общества – чудовищно низкий, вообще-то говоря, - все-таки вырос за 150 лет, и существенно.
Эти размышления показались мне очень приятными и позитивными, но... глупыми. Если бы можно было хвалиться перед Пушкиным тем, что вот у меня есть компьютер, а у него не было даже печатной машинки, то можно было бы и дальше предаваться этим приятнейшим сопоставлениям.
среда, 4 августа 2010 г.
Классные иллюстрации
Нашла в Ленинке отличную книгу, состоящую из иллюстраций, на которых изображены особенности промыслов русских и нерусских жителей Заполярья, Центрально-промышленных губерний, Санкт-Петербурга и Прибалтики:
Гречушкин С. И., Сольдин А. А. Россия в картинах. Художественный альбом в 120 картах: 12 вып. М.: Думнов, 1906. Шифры: Z 29/19, A 296/617, A 153/301.
На этих иллюстрациях изображены рыболовы, охотники на тюленей, рабочие на ткацком и кирпичном производствах и т. п. По содержанию картины похожи на обучающие плакаты 1930-х годов и далее, только выполнены они в дореволюционной манере и печать очень качественная. Отсканировать не смогла, так как огромный формат, а значит, надо ходить договариваться...
Очень рекомендую использовать картинки из этой книги, если, например, нужно проиллюстрировать исследование по истории педагогики, по истории рабочего движения или по истории промыслов, а также какую-нибудь художественную литературу о подобных вещах.
Гречушкин С. И., Сольдин А. А. Россия в картинах. Художественный альбом в 120 картах: 12 вып. М.: Думнов, 1906. Шифры: Z 29/19, A 296/617, A 153/301.
На этих иллюстрациях изображены рыболовы, охотники на тюленей, рабочие на ткацком и кирпичном производствах и т. п. По содержанию картины похожи на обучающие плакаты 1930-х годов и далее, только выполнены они в дореволюционной манере и печать очень качественная. Отсканировать не смогла, так как огромный формат, а значит, надо ходить договариваться...
Очень рекомендую использовать картинки из этой книги, если, например, нужно проиллюстрировать исследование по истории педагогики, по истории рабочего движения или по истории промыслов, а также какую-нибудь художественную литературу о подобных вещах.
понедельник, 12 июля 2010 г.
Метрическая книга села Воскресенского Рузского уезда, 1859 год
Законспектировала еще одну метрическую книгу по селу Воскресенское Рузского уезда Московской губернии, 1859 года. К сожалению, в табличной форме поместить файл у меня не получается, поэтому, если эта информация Вам потребуется, скопируйте текст в Word и вместо знаков табуляции расставьте колонки. В дальнейшем законспектирую текст до конца, а пока помещаю только информацию о родившихся.
ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 745. Д. 2072. Л. 686—709 об.
Метрическая книга, данная из Можайского духовного правления Рузского уезда
В Воскресенскую, Села Воскресенского, церковь
для записки родившихся, браком сочетавшихся и умерших,
на 1859 год
ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 745. Д. 2072. Л. 686—709 об.
Метрическая книга, данная из Можайского духовного правления Рузского уезда
В Воскресенскую, Села Воскресенского, церковь
для записки родившихся, браком сочетавшихся и умерших,
на 1859 год
среда, 9 июня 2010 г.
Самокритика
Я пишу кандидатскую диссертацию по истории, тема - представления русских крестьян о своих жилищных условиях в XIX - начале XX века. Сначала мне казалось, что можно банально законспектировать различные высказывания людей о своем доме, рассортировать эти высказывания по году, месту и социальному положению человека, а затем построить график, который бы демонстрировал, как постепенно от совершенно незаинтересованного в своих жилищных делах русское общество превратилось в современное общество с болезненно обостренным "квартирным вопросом". Собственно, эта цель и была основной.
Но в понедельник я углядела в этой схеме логическую ошибку, потому что оказалось, что я пыталась сравнивать две принципиально разные вещи.
Дело в том, что русские крестьяне были более хозяйственно автономны и самостоятельны, чем современные горожане. Крестьянский труд предполагает большую ответственность, чем наемный. Ну, это и так ясно, только - представьте себе - я почему-то об этом забыла! А ведь следствие из этого очень простое: крестьяне все свободные ресурсы - деньги и усилия - вкладывали в развитие хозяйства, а не в "бантики". Вот почему надо оценивать не жилищные условия крестьянства как таковые, а их жилище плюс хозяйство, т. е. насколько было налаженным и исправным хозяйство.
То, что на проблему следует смотреть именно с такой стороны, подтверждается высказываниями самих крестьян, живших в разных губерния. Приведу пример письма в "Крестьянскую газету", в котором автор пишет, что после революции многим проще было не биться за свое хозяйство и процветание, а устроиться в городе хотя бы где-нибудь, чтобы получать жалованье: «<…> После Октябрьской революции все пособирались в деревню. Но почти что ни у кого не оказалось уменье крестьянствовать и поднять производительность земли. И главное что большинство крестьян не столько интересуются травосеянием, скотом, постройкой или инвентарем, сколько отхожим промыслом — масса охотников устроиться в городе даже каким-нибудь чернорабочим получать 10 рублей жалованья в месяц» (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 23. Автор - С. Дураков, крестьянин деревни Будановки Курской губернии. 1924 год). В следующем высказывании видно, как крестьянин тщательно акцентирует внимание на том, что если крестьянину важно в первую очередь хозяйство, то другим "классам" важнее "потребительство": "Крестьянин — кормилец всех классов, когда он от природы в урожаях цветет, а все классы через его темноту делаются без памяти в выдумках своих мод в нарядах, которые для переименования не поддаются человеческому уму. А когда крестьянина постигает недород или же совсем неурожай, то хлебороб всем наглядный в виде печально-траурно-осыпанного цветка и через что все классы съеживаются, затушевываются и отказывают себе во многих прихотях" (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 19, 19 об. Автор - П. Шумилин, крестьянин хутора Б.-Ясеневского Донецкой губернии. 1924 год). После описаниея своего хозяйства крестьяне описывали и свой быт: "Если случайный проезжий взглянет то невольно задумается на экономическую бедность всего 6 деревянных жилых помещений а 32 юрты каковые сложены стены из дерна и крыты тем же окошки малюсенькие, в них внутри воздух сырой, — а зимою снежные бураны покроет снежною белою полотном… увы бедность… Наш мужик с юных лет сроднен и все перетерпит" (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 5. Автор - Куманев Андрей Кириллович, крестьянин поселка Семеновский В.-Чумышенского района Барнаульского уезда Алтайской губернии. 1924 год). Вот, наконец, высказывание непосредственно о своих жилищных условиях, в котором также присутствуют нотки оправдания: "Крестьянин — <неразб.> труженик он только зимой находится в своей лачуге, но нужно не забыть, ведь он не медведь в берлоге сосет лапу, а тоже день и ночь беспокоится в присмотре своего животного для себя и для классов. А весной, летом и осенью находится в степи под открытым небом. Нужно не забыть при его суровой жизни и какая у него теперь не соответственная растрепанная одежда и обувь. Если это расшифровать, то для человека несносно. А мы же кто? Мы свободные граждане С.С.С.Р. из-под пресса самодержавия освободились и обязаны гигантскими шагами строить государство образцовое и для жизни человечества необходимое. <…>" (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 19 об. Донецкая губерния. 1924 год).
Таким образом, я должна признать, что ставила изначально неверную задачу, допустила логическую ошибку, а в сущности, я должна была сразу обратить внимание на структурное несоответствие дореволюционного и советского/постсоветского образа жизни.
Но все-таки интересно, что у нас в стране сейчас. Сейчас индивидуальное сельское хозяйство в нашей стране практически исчезло, крестьянство несамостоятельное, ремесленников нет, и большинство российского населения живет наемным трудом. Народ рассчитывает на относительно гарантированную, стабильную зарплату. Тратить деньги на "производство" не нужно, разве что считать суррогатом "производства" дачу или машину. Таким образом, редко у кого образующиеся сбережения тратятся как раз на "бантики": квартиру, ремонты, внешность, развлечения, поездки и т. д. И как только в нашей стране образуется достаточно обширный слой предпринимателей, то эти предпочтения, о которых я только что сказала, изменятся. (И это тоже прописная истина, очевидная каждому!)
Надо сказать, что, разумеется, ни один образ жизни не является более "правильным" или "достойным", чем другой. На сегодняшний взгляд, до революции русские крестьяне жили в совершенно невыносимых условиях, и слава богу, что современное "потребительство" все-таки способствовало тому, чтобы в бытовом отношении уровень жизни в нашей стране существенно вырос. К тому же нельзя забывать о техническом прогрессе, внедрении его достижений в нашу жизнь, которые избавляют людей от рутинной, тяжелой и нудной работы. Но чем в корне отличается современное и дореволюционное общество в плане оценки своих жилищных условий, так это в том, что сейчас тратить деньги не на что, кроме как на жилье и непроизводительные покупки, и потому в советские и постсоветские времена "квартирный вопрос" так обострен. К тому же (это моя вторая мыслишка, которую надо сформулировать отдельно) народ стал существенно более зависимым от государства, чем даже накануне революции. Тогда же, в XIX и начале XX века, предметом вожделения крестьянства были земля и хозяйство, ресурсы тратились на них, а жилищные условия воспринимались как очень даже второстепенные. Потому и жили как придется: тесно и довольно грязно (как именно см. в: Попов. Народно-бытовая медицина: По материалам Этнографического бюро кн. Тенишева. СПб., 1903).
Все изложенное - это просто мои размышления, в которые я погрузилась, когда нашла логическую ошибку. Каждое слово здесь, однако, я могу подтвердить документально... Гм... А зачем?..
Но в понедельник я углядела в этой схеме логическую ошибку, потому что оказалось, что я пыталась сравнивать две принципиально разные вещи.
Дело в том, что русские крестьяне были более хозяйственно автономны и самостоятельны, чем современные горожане. Крестьянский труд предполагает большую ответственность, чем наемный. Ну, это и так ясно, только - представьте себе - я почему-то об этом забыла! А ведь следствие из этого очень простое: крестьяне все свободные ресурсы - деньги и усилия - вкладывали в развитие хозяйства, а не в "бантики". Вот почему надо оценивать не жилищные условия крестьянства как таковые, а их жилище плюс хозяйство, т. е. насколько было налаженным и исправным хозяйство.
То, что на проблему следует смотреть именно с такой стороны, подтверждается высказываниями самих крестьян, живших в разных губерния. Приведу пример письма в "Крестьянскую газету", в котором автор пишет, что после революции многим проще было не биться за свое хозяйство и процветание, а устроиться в городе хотя бы где-нибудь, чтобы получать жалованье: «<…> После Октябрьской революции все пособирались в деревню. Но почти что ни у кого не оказалось уменье крестьянствовать и поднять производительность земли. И главное что большинство крестьян не столько интересуются травосеянием, скотом, постройкой или инвентарем, сколько отхожим промыслом — масса охотников устроиться в городе даже каким-нибудь чернорабочим получать 10 рублей жалованья в месяц» (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 23. Автор - С. Дураков, крестьянин деревни Будановки Курской губернии. 1924 год). В следующем высказывании видно, как крестьянин тщательно акцентирует внимание на том, что если крестьянину важно в первую очередь хозяйство, то другим "классам" важнее "потребительство": "Крестьянин — кормилец всех классов, когда он от природы в урожаях цветет, а все классы через его темноту делаются без памяти в выдумках своих мод в нарядах, которые для переименования не поддаются человеческому уму. А когда крестьянина постигает недород или же совсем неурожай, то хлебороб всем наглядный в виде печально-траурно-осыпанного цветка и через что все классы съеживаются, затушевываются и отказывают себе во многих прихотях" (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 19, 19 об. Автор - П. Шумилин, крестьянин хутора Б.-Ясеневского Донецкой губернии. 1924 год). После описаниея своего хозяйства крестьяне описывали и свой быт: "Если случайный проезжий взглянет то невольно задумается на экономическую бедность всего 6 деревянных жилых помещений а 32 юрты каковые сложены стены из дерна и крыты тем же окошки малюсенькие, в них внутри воздух сырой, — а зимою снежные бураны покроет снежною белою полотном… увы бедность… Наш мужик с юных лет сроднен и все перетерпит" (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 5. Автор - Куманев Андрей Кириллович, крестьянин поселка Семеновский В.-Чумышенского района Барнаульского уезда Алтайской губернии. 1924 год). Вот, наконец, высказывание непосредственно о своих жилищных условиях, в котором также присутствуют нотки оправдания: "Крестьянин — <неразб.> труженик он только зимой находится в своей лачуге, но нужно не забыть, ведь он не медведь в берлоге сосет лапу, а тоже день и ночь беспокоится в присмотре своего животного для себя и для классов. А весной, летом и осенью находится в степи под открытым небом. Нужно не забыть при его суровой жизни и какая у него теперь не соответственная растрепанная одежда и обувь. Если это расшифровать, то для человека несносно. А мы же кто? Мы свободные граждане С.С.С.Р. из-под пресса самодержавия освободились и обязаны гигантскими шагами строить государство образцовое и для жизни человечества необходимое. <…>" (РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 2. Л. 19 об. Донецкая губерния. 1924 год).
Таким образом, я должна признать, что ставила изначально неверную задачу, допустила логическую ошибку, а в сущности, я должна была сразу обратить внимание на структурное несоответствие дореволюционного и советского/постсоветского образа жизни.
Но все-таки интересно, что у нас в стране сейчас. Сейчас индивидуальное сельское хозяйство в нашей стране практически исчезло, крестьянство несамостоятельное, ремесленников нет, и большинство российского населения живет наемным трудом. Народ рассчитывает на относительно гарантированную, стабильную зарплату. Тратить деньги на "производство" не нужно, разве что считать суррогатом "производства" дачу или машину. Таким образом, редко у кого образующиеся сбережения тратятся как раз на "бантики": квартиру, ремонты, внешность, развлечения, поездки и т. д. И как только в нашей стране образуется достаточно обширный слой предпринимателей, то эти предпочтения, о которых я только что сказала, изменятся. (И это тоже прописная истина, очевидная каждому!)
Надо сказать, что, разумеется, ни один образ жизни не является более "правильным" или "достойным", чем другой. На сегодняшний взгляд, до революции русские крестьяне жили в совершенно невыносимых условиях, и слава богу, что современное "потребительство" все-таки способствовало тому, чтобы в бытовом отношении уровень жизни в нашей стране существенно вырос. К тому же нельзя забывать о техническом прогрессе, внедрении его достижений в нашу жизнь, которые избавляют людей от рутинной, тяжелой и нудной работы. Но чем в корне отличается современное и дореволюционное общество в плане оценки своих жилищных условий, так это в том, что сейчас тратить деньги не на что, кроме как на жилье и непроизводительные покупки, и потому в советские и постсоветские времена "квартирный вопрос" так обострен. К тому же (это моя вторая мыслишка, которую надо сформулировать отдельно) народ стал существенно более зависимым от государства, чем даже накануне революции. Тогда же, в XIX и начале XX века, предметом вожделения крестьянства были земля и хозяйство, ресурсы тратились на них, а жилищные условия воспринимались как очень даже второстепенные. Потому и жили как придется: тесно и довольно грязно (как именно см. в: Попов. Народно-бытовая медицина: По материалам Этнографического бюро кн. Тенишева. СПб., 1903).
Все изложенное - это просто мои размышления, в которые я погрузилась, когда нашла логическую ошибку. Каждое слово здесь, однако, я могу подтвердить документально... Гм... А зачем?..
суббота, 5 июня 2010 г.
Отрывок из книги М. Красовского "Курс истории русской архитектуры" (Пг., 1916)
Позволю процитировать чрезвычайно информативный, сжатый текст, посвященный принципам русского народного жилищного строительства. Это очень известный учебник, в котором также помещено огромное количество разнообразных иллюстраций. Примечательно, что в Архитектурном музее им. Щусева в соответствующих каталожных ящиках (посвященных русским крестьянским избам) хранятся пересъемки именно из этого издания.
Красовский М. (преподаватель Института гражданских инженеров императора Николая I). Курс истории русской архитектуры. Ч. I. Деревянное зодчество. Пг.: тов-во Р. Голике и А. Вильборг, 1916.
«Славяне не знали сращивания бревен, т. е. соединения их друг с другом при помощи врубки замкóм, появившейся у нас относительно поздно, поэтому срубы славянских жилищ не могли по своей длине и ширине превышать естественную среднюю длину бревен; последние же, в силу упомянутых выше причин, вряд ли были длиннее трех—четырех сажен.
Таким образом существенной частью славянского жилья, его начальной формой, от которой шло дальнейшее его развитие, являлся квадратный в плане и произвольный по высоте сруб из горизонтальных рядов («венцов») бревен, связанных в углах врубками с остатком («в обло») или без остатка («в лапу», «в щап»). Такой сруб назывался клетью, а последняя, в зависимости от ее назначения или положения в отношении других клетей, именовалась: «избою» или «истопкою», если предназначалась для жилья, и в ней была печь; «горницею», если она находилась над нижней клетью, которая в таком случае называлась «подклетом» или «порубом». Несколько клетей, стоящих рядом и связанных в одно целое, назывались, в зависимости от числа их, «двойней», тройней и т. д., или «хороминой»; также называлась совокупность двух клетей, поставленных одна на другую» (с. 17).
(СТРАНИЦА 20) «Почти такое же (как у прибалтийских и малороссийских крестьян. — А. К.) устройство имеет наиболее примитивная великорусская изба, встречающаяся преимущественно в местностях бедных лесом; она состоит из двух срубов, соединенных сенями (рис. № 7). Передний сруб, выходящий окнами на улицу, служит жилым помещением, а задний, выходящий во двор, так называемая клеть, или боковуша, служит кладовой и летней спальней. Оба сруба имеют потолки, тогда как сени покрыты только крышей, общей для всего здания. Входная дверь ведет со двора в сени, из которых уже попадают в избу и в клеть. Такие избы бывают обыкновенно поземными («т. е. ставятся непосредственно на земле без фундамента, отчего и полы обычно устраиваются из утрамбованной земли, или глины» — определение со с. 18 этого же издания), окружаются для тепла завалинками и еще очень недавно большинство из них делалось курными («черными», «рудными»), поэтому печь поворачивалась отверстием («хайлом») не к окнам, а к двери, как у чухон Остзейского края.
Следующим по степени развития типом избы является тот, в котором все здание поставлено на подклете; делается это для облегчения доступа в избу во время зимы, когда на улице лежит толстым слоем снег, и во дворе набираются груды навоза. К тому же подклет не бесполезен как лишнее помещение для склада различного менее ценного имущества, для хранения продуктов и, наконец, для мелкого скота. При наличности подклета появилась необходимость в наружной лестнице ко входной двери сеней; лестница почти всегда идет вдоль дворовой стены по направлению к улице и вместе с обеими площадками покрывается общей крышей, доходящей до улицы. Такие лестницы называются крыльцами и появление их в русском зодчестве надо отнести к глубокой древности, так как слово «крыльцо», и при том именно в этом значении, встречается в летописном сказании об убиении в Киеве варягов Феодора и Иоанна (первых христианских мучеников на Руси). <…>
(СТРАНИЦА 23) В остальном внутренний распорядок жилья остается почти таким же (как у прибалтийских и малороссийских крестьян. — А. К.): вокруг избы идут лавки, но коник перешел от печи к противоположной стене; в «красном» углу (правом, дальнем от двери) под образами стол; около печи, у двери в стряпущую, находится шкап, а два других шкапа устроены: первый с другой стороны печного хайла, а второй около окна стряпущей, но дверцей в избу. В стряпущей имеются свои столы и скамья. Чтобы спать было теплее устраиваются полати — дощатый настил, который представляет собою продолжение верхней поверхности печи и занимает половину площади избы (не считая стряпущей). Влезают на полати по двум ступеням, прилаженным к стенке печи.
Иногда клеть таких изб обращается в чистое помещение — в «боковушу», а складами для разного добра служат чуланчики, устраиваемые в сенях и освещаемые маленькими оконцами. В боковуше же делают коники, скамьи и ставят в красном углу стол.
Сложившийся таким образом тип избы вполне удовлетворял весьма незатейливым личным потребностям русского крестьянина и его семьи, но для хозяйственных надобностей одной избы мало: нужны помещения для телег, саней, сельскохозяйственных орудий и, наконец, для скота, т. е. разные сараи, амбары, овины (на севере из называют «ригачами»), мшаники (теплые, проконопаченные мохом помещения для скота), хлева и т. д. Все эти самостоятельные постройки лепятся частью к избе, частью друг к другу и образуют «двор» великорусского крестьянина (рис. 7 и № 10). Часть двора делается крытой, а в старину весь двор вымащивался бревнами, как это выяснилось при раскопках в Старой Ладоге (бревнами мостились не только дворы, но даже и улицы деревень, подобно городским улицам).
На подклете ставится иногда только часть здания: передняя изба или боковуша, или же обе они вместе, а сени делаются значительно ниже, на несколько ступеней, как например, устроено в одной из изб села Мурашкина (Княгининского уезда, Нижегородской губернии) (рис. 11).
При дальнейшем развитии боковуша делается теплой, в ней ставится печь, и тогда она получает название «задней избы»; при этом сени и (СТРАНИЦА 26) задняя изба делаются иногда по площади несколько меньше передней избы (рис. 12), а иногда как задняя, так и передняя изба делаются равными по занимаемой ими площади и притом пятистенными, т. е. разделенными внутренней капитальной (рубленой) стеной на две части (рис. 17 А).
Наконец, при очень многочисленной семье и при известной зажиточности ее является необходимость в отдельном помещении для наемных работников, поэтому для них рубится отдельная изба, по другую сторону ворот, но под одну крышу с главной избой, что позволяет устроить над воротами «горницу», т. е. холодную комнату с маленькими окнами и полом, поднятым выше пола главной избы (рис. № 13); горница соединяется непосредственно со стряпущей и подобно ей предоставляется в полное владение баб.
Все рассмотренные типы изб — одноэтажные, но встречаются часто и двухэтажные «двужирные» (вероятно раньше их называли «двужильными», т. е. избами в два жилья) избы, в особенности в северных губерниях, где леса еще много. Такие избы по своему плану повторяют, в сущности, приемы изб одноэтажных, так как подклет их заменяется первым этажом; но назначение отдельных помещений видоизменяется. Так, подклет передней избы становится выше чем в одноэтажных, перестает быть кладовой и наравне с верхом служит жилым помещением; нижний ярус задней избы превращается в конюшню и в хлев, а верхний ее ярус служит сараем и отчасти сеновалом, причем для въезда в него телег и саней устраивается особый «извоз», т. е. бревенчатый наклонный помост (рис. 14).
В чердаке передней избы делается иногда жилая комната, называемая светелкой, перед которой обыкновенно тянется балкон. Впрочем, балконы эти представляют собой, по-видимому, (СТРАНИЦА 27) явление сравнительно позднее, равно как и маленькие балконы на столбах, вроде изображенного на рисунке 14-м. Последнее очевидно суть не что иное, как трансформировавшиеся крыльца.
<…> (СТРАНИЦА 28) Таковы главные типы изб северных и центральных губерний; что же касается изб южных губерний, то они по существу такие же, отличаясь главным образом тем, что размещаются к улице не короткой стороной, а длинной так, что все крыльцо выходит на улицу, а также тем, что печь часто ставится не у двери, а в противоположном углу, несмотря на то, что избы в большинстве случаев курные.
Конечно, в тех губерниях, где лесу мало, избы тесны, низки и очень часто не имеют подклетов (рис. № 19 — на нем в качестве примера приведен обмер Л. В. Даля избы в Орловской губернии), в более же богатых губерниях крестьянские дворы подчас не менее сложны, нежели на севере (рис. № 20). <…>».
Красовский М. (преподаватель Института гражданских инженеров императора Николая I). Курс истории русской архитектуры. Ч. I. Деревянное зодчество. Пг.: тов-во Р. Голике и А. Вильборг, 1916.
«Славяне не знали сращивания бревен, т. е. соединения их друг с другом при помощи врубки замкóм, появившейся у нас относительно поздно, поэтому срубы славянских жилищ не могли по своей длине и ширине превышать естественную среднюю длину бревен; последние же, в силу упомянутых выше причин, вряд ли были длиннее трех—четырех сажен.
Таким образом существенной частью славянского жилья, его начальной формой, от которой шло дальнейшее его развитие, являлся квадратный в плане и произвольный по высоте сруб из горизонтальных рядов («венцов») бревен, связанных в углах врубками с остатком («в обло») или без остатка («в лапу», «в щап»). Такой сруб назывался клетью, а последняя, в зависимости от ее назначения или положения в отношении других клетей, именовалась: «избою» или «истопкою», если предназначалась для жилья, и в ней была печь; «горницею», если она находилась над нижней клетью, которая в таком случае называлась «подклетом» или «порубом». Несколько клетей, стоящих рядом и связанных в одно целое, назывались, в зависимости от числа их, «двойней», тройней и т. д., или «хороминой»; также называлась совокупность двух клетей, поставленных одна на другую» (с. 17).
(СТРАНИЦА 20) «Почти такое же (как у прибалтийских и малороссийских крестьян. — А. К.) устройство имеет наиболее примитивная великорусская изба, встречающаяся преимущественно в местностях бедных лесом; она состоит из двух срубов, соединенных сенями (рис. № 7). Передний сруб, выходящий окнами на улицу, служит жилым помещением, а задний, выходящий во двор, так называемая клеть, или боковуша, служит кладовой и летней спальней. Оба сруба имеют потолки, тогда как сени покрыты только крышей, общей для всего здания. Входная дверь ведет со двора в сени, из которых уже попадают в избу и в клеть. Такие избы бывают обыкновенно поземными («т. е. ставятся непосредственно на земле без фундамента, отчего и полы обычно устраиваются из утрамбованной земли, или глины» — определение со с. 18 этого же издания), окружаются для тепла завалинками и еще очень недавно большинство из них делалось курными («черными», «рудными»), поэтому печь поворачивалась отверстием («хайлом») не к окнам, а к двери, как у чухон Остзейского края.
Следующим по степени развития типом избы является тот, в котором все здание поставлено на подклете; делается это для облегчения доступа в избу во время зимы, когда на улице лежит толстым слоем снег, и во дворе набираются груды навоза. К тому же подклет не бесполезен как лишнее помещение для склада различного менее ценного имущества, для хранения продуктов и, наконец, для мелкого скота. При наличности подклета появилась необходимость в наружной лестнице ко входной двери сеней; лестница почти всегда идет вдоль дворовой стены по направлению к улице и вместе с обеими площадками покрывается общей крышей, доходящей до улицы. Такие лестницы называются крыльцами и появление их в русском зодчестве надо отнести к глубокой древности, так как слово «крыльцо», и при том именно в этом значении, встречается в летописном сказании об убиении в Киеве варягов Феодора и Иоанна (первых христианских мучеников на Руси). <…>
(СТРАНИЦА 23) В остальном внутренний распорядок жилья остается почти таким же (как у прибалтийских и малороссийских крестьян. — А. К.): вокруг избы идут лавки, но коник перешел от печи к противоположной стене; в «красном» углу (правом, дальнем от двери) под образами стол; около печи, у двери в стряпущую, находится шкап, а два других шкапа устроены: первый с другой стороны печного хайла, а второй около окна стряпущей, но дверцей в избу. В стряпущей имеются свои столы и скамья. Чтобы спать было теплее устраиваются полати — дощатый настил, который представляет собою продолжение верхней поверхности печи и занимает половину площади избы (не считая стряпущей). Влезают на полати по двум ступеням, прилаженным к стенке печи.
Иногда клеть таких изб обращается в чистое помещение — в «боковушу», а складами для разного добра служат чуланчики, устраиваемые в сенях и освещаемые маленькими оконцами. В боковуше же делают коники, скамьи и ставят в красном углу стол.
Сложившийся таким образом тип избы вполне удовлетворял весьма незатейливым личным потребностям русского крестьянина и его семьи, но для хозяйственных надобностей одной избы мало: нужны помещения для телег, саней, сельскохозяйственных орудий и, наконец, для скота, т. е. разные сараи, амбары, овины (на севере из называют «ригачами»), мшаники (теплые, проконопаченные мохом помещения для скота), хлева и т. д. Все эти самостоятельные постройки лепятся частью к избе, частью друг к другу и образуют «двор» великорусского крестьянина (рис. 7 и № 10). Часть двора делается крытой, а в старину весь двор вымащивался бревнами, как это выяснилось при раскопках в Старой Ладоге (бревнами мостились не только дворы, но даже и улицы деревень, подобно городским улицам).
На подклете ставится иногда только часть здания: передняя изба или боковуша, или же обе они вместе, а сени делаются значительно ниже, на несколько ступеней, как например, устроено в одной из изб села Мурашкина (Княгининского уезда, Нижегородской губернии) (рис. 11).
При дальнейшем развитии боковуша делается теплой, в ней ставится печь, и тогда она получает название «задней избы»; при этом сени и (СТРАНИЦА 26) задняя изба делаются иногда по площади несколько меньше передней избы (рис. 12), а иногда как задняя, так и передняя изба делаются равными по занимаемой ими площади и притом пятистенными, т. е. разделенными внутренней капитальной (рубленой) стеной на две части (рис. 17 А).
Наконец, при очень многочисленной семье и при известной зажиточности ее является необходимость в отдельном помещении для наемных работников, поэтому для них рубится отдельная изба, по другую сторону ворот, но под одну крышу с главной избой, что позволяет устроить над воротами «горницу», т. е. холодную комнату с маленькими окнами и полом, поднятым выше пола главной избы (рис. № 13); горница соединяется непосредственно со стряпущей и подобно ей предоставляется в полное владение баб.
Все рассмотренные типы изб — одноэтажные, но встречаются часто и двухэтажные «двужирные» (вероятно раньше их называли «двужильными», т. е. избами в два жилья) избы, в особенности в северных губерниях, где леса еще много. Такие избы по своему плану повторяют, в сущности, приемы изб одноэтажных, так как подклет их заменяется первым этажом; но назначение отдельных помещений видоизменяется. Так, подклет передней избы становится выше чем в одноэтажных, перестает быть кладовой и наравне с верхом служит жилым помещением; нижний ярус задней избы превращается в конюшню и в хлев, а верхний ее ярус служит сараем и отчасти сеновалом, причем для въезда в него телег и саней устраивается особый «извоз», т. е. бревенчатый наклонный помост (рис. 14).
В чердаке передней избы делается иногда жилая комната, называемая светелкой, перед которой обыкновенно тянется балкон. Впрочем, балконы эти представляют собой, по-видимому, (СТРАНИЦА 27) явление сравнительно позднее, равно как и маленькие балконы на столбах, вроде изображенного на рисунке 14-м. Последнее очевидно суть не что иное, как трансформировавшиеся крыльца.
<…> (СТРАНИЦА 28) Таковы главные типы изб северных и центральных губерний; что же касается изб южных губерний, то они по существу такие же, отличаясь главным образом тем, что размещаются к улице не короткой стороной, а длинной так, что все крыльцо выходит на улицу, а также тем, что печь часто ставится не у двери, а в противоположном углу, несмотря на то, что избы в большинстве случаев курные.
Конечно, в тех губерниях, где лесу мало, избы тесны, низки и очень часто не имеют подклетов (рис. № 19 — на нем в качестве примера приведен обмер Л. В. Даля избы в Орловской губернии), в более же богатых губерниях крестьянские дворы подчас не менее сложны, нежели на севере (рис. № 20). <…>».
воскресенье, 16 мая 2010 г.
После плена на Родине в 1919 году
Наткнулась в газете "Крестьянский голос" (город Зубцов Тверской губернии) за 1919 год вот на такой душераздирающий рассказ:
Пленный. Письмо в редакцию // Крестьянский голос. Зубцов. 1919. № 33—3 (5 января). С. 4.
«Дорогой тов. Редактор!
Возвращаясь из долгого немецкого плена, где над нами в течении 4 лет царил полный произвол немецкого штык-юнкера, я первый раз за эти годы легко вздохнул, вступив на родную территорию свободной Советской России и мое сердце трепетало от избытка чувств предстоящего свидания с родными и горело желанием послужить родине и ее новом историческом пути правды и справедливости и я уже воображал свою близкую предстоящую встречу в родных местах и она рисовалась мне теплой и задушевно-искренней.
Но какова была эта встреча в действительности, я Вам сейчас опишу.
Отдохнув дома дня четыре после долгого пути, я пошел в Ивановский волостной Комитет Бедноты чтобы попросить на свою долю хлеба, так как в семействе далеко не хватает до установленной законом нормы.
Там нас собралось несколько человек пленных и мы терпеливо ждали решения участи нашего голодного желудка.
Наконец в разговоре с кем-то, председатель Ивановского Волостного Комитета Бедноты товарищ Черкасов, говорит, показывая на нас: «Вот они такие-сякие (следует отборная, площадная циничная брань) — пленные! При старом режиме их сейчас бы поставили к стенке, чтобы знали как бросать оружие и сдаваться в плен. Жаль что сейчас нельзя этого сделать, а приходится еще таких-разэдаких негодяев кормить хлебом».
И при каждом слове тов. Черкасов сыпал такой площадной циничной бранью и четырехэтажными матюгами, каким бы позавидовал бы любой немецкий фельдфебель.
Таким приемом мы были буквально поражены. Было страшно обидно и больно, и у нас, перенесших все тяготы 4-летнего плена, выступили на глазах слезы от незаслуженной обиды и оскорбления. Большинство из нас, присутствующих на таком приеме у тов. Черкасова (а также и я лично) попали в плен ранеными, а потому незаслуженные оскорбления действовали на нас в буквальном смысле слова — как удары хлыста по лицу.
Так нас встретили на родине.
Но этого не может быть и я не хочу верить, чтобы все это делалось с ведома Зубцовской высшей Советской инстанции.
Мы были врагами немцам и они в полной мере доказали нам за 4 года плена, но политическому выводу, мы должны быть друзьями на своей родине, как ее защитники, а в действительности получилось то, что я Вам здесь и описываю. Разве так встречает родина-мать своих защитников — детей?!
Но нет, не может быть чтобы слова товарища Черкасова оставались неведомыми для высшей инстанции, для этого есть гласность, и я надеюсь, что мое настоящее письмо не будет «Гласом вопиющего в пустыне», и на него будет обращено внимание подлежащей высшей инстанции, защищающей нас угнетенных и обездоленных, а потому достаю из кармана последние свои копейки, покупаю бумагу и марку и пишу настоящее письмо Вам дорогой товарищ Редактор, и убедительно прошу Вас поместить его в Известиях Зубцовского Совдепа, да будет стократ стыдно Председателю Ивановского волостного Комитета Бедноты товарищу Черкасову за его небольшую, но сильно-прочувствованную «радушную» речь к нам — пленным».
Пленный. Письмо в редакцию // Крестьянский голос. Зубцов. 1919. № 33—3 (5 января). С. 4.
«Дорогой тов. Редактор!
Возвращаясь из долгого немецкого плена, где над нами в течении 4 лет царил полный произвол немецкого штык-юнкера, я первый раз за эти годы легко вздохнул, вступив на родную территорию свободной Советской России и мое сердце трепетало от избытка чувств предстоящего свидания с родными и горело желанием послужить родине и ее новом историческом пути правды и справедливости и я уже воображал свою близкую предстоящую встречу в родных местах и она рисовалась мне теплой и задушевно-искренней.
Но какова была эта встреча в действительности, я Вам сейчас опишу.
Отдохнув дома дня четыре после долгого пути, я пошел в Ивановский волостной Комитет Бедноты чтобы попросить на свою долю хлеба, так как в семействе далеко не хватает до установленной законом нормы.
Там нас собралось несколько человек пленных и мы терпеливо ждали решения участи нашего голодного желудка.
Наконец в разговоре с кем-то, председатель Ивановского Волостного Комитета Бедноты товарищ Черкасов, говорит, показывая на нас: «Вот они такие-сякие (следует отборная, площадная циничная брань) — пленные! При старом режиме их сейчас бы поставили к стенке, чтобы знали как бросать оружие и сдаваться в плен. Жаль что сейчас нельзя этого сделать, а приходится еще таких-разэдаких негодяев кормить хлебом».
И при каждом слове тов. Черкасов сыпал такой площадной циничной бранью и четырехэтажными матюгами, каким бы позавидовал бы любой немецкий фельдфебель.
Таким приемом мы были буквально поражены. Было страшно обидно и больно, и у нас, перенесших все тяготы 4-летнего плена, выступили на глазах слезы от незаслуженной обиды и оскорбления. Большинство из нас, присутствующих на таком приеме у тов. Черкасова (а также и я лично) попали в плен ранеными, а потому незаслуженные оскорбления действовали на нас в буквальном смысле слова — как удары хлыста по лицу.
Так нас встретили на родине.
Но этого не может быть и я не хочу верить, чтобы все это делалось с ведома Зубцовской высшей Советской инстанции.
Мы были врагами немцам и они в полной мере доказали нам за 4 года плена, но политическому выводу, мы должны быть друзьями на своей родине, как ее защитники, а в действительности получилось то, что я Вам здесь и описываю. Разве так встречает родина-мать своих защитников — детей?!
Но нет, не может быть чтобы слова товарища Черкасова оставались неведомыми для высшей инстанции, для этого есть гласность, и я надеюсь, что мое настоящее письмо не будет «Гласом вопиющего в пустыне», и на него будет обращено внимание подлежащей высшей инстанции, защищающей нас угнетенных и обездоленных, а потому достаю из кармана последние свои копейки, покупаю бумагу и марку и пишу настоящее письмо Вам дорогой товарищ Редактор, и убедительно прошу Вас поместить его в Известиях Зубцовского Совдепа, да будет стократ стыдно Председателю Ивановского волостного Комитета Бедноты товарищу Черкасову за его небольшую, но сильно-прочувствованную «радушную» речь к нам — пленным».
четверг, 13 мая 2010 г.
Письменные источники начала XX века, авторы которых - русские крестьяне
Если Вы, как я, ищете высказывания крестьянства о своей жизни, советую обратиться к фонду 396 "Крестьянская газета", который хранится в Российском государственном архиве экономики. Также можно обратиться к периодике времен Гражданской войны и революции, а также 20-х годов. В Исторической библиотеке собрана отличная подборка региональной прессы за 1917-1920-е годы. Пока я познакомилась вот с какими газетами:
1) "Крестьянин и рабочий" (Талдом) за 1918-1920 годы - высказываний крестьянства очень мало, но они есть; в основном о хлебе, земле, кулаках;
2) "Крестьянская газета" (Москва) - в Историчке по политическим обстоятельствам эта газета не в полном комплекте, со значительными пропусками, с вырванными страницами или вырезанными заметками. Я познакомилась с подборкой за 1924-1929 годы. Это, конечно, впечатляющий массив документов;
3) "Крестьянская правда" (город Демянск Новгородской губ.) за 1918-1920 годы - вот это издание очень интересное. В 1919-1920 годах в эту газету много писали жители уезда разных сословий;
4) "Крестьянская правда" (Кологрив костромской губ.) за 1918-1919 годы - это в основном официоз и графомания; крестьяне и мещане в газету не писали.
Часть газет в настоящее время в Историчке на реставрации: "Крестьянская газета" (Псков) за 1920 год, "Крестьянская газета" (Рыбинск) за 1923 год, "Крестьянская жизнь" (Вологда") за 1926 год, "Крестьянская газета" (Москва) за 1927 год.
1) "Крестьянин и рабочий" (Талдом) за 1918-1920 годы - высказываний крестьянства очень мало, но они есть; в основном о хлебе, земле, кулаках;
2) "Крестьянская газета" (Москва) - в Историчке по политическим обстоятельствам эта газета не в полном комплекте, со значительными пропусками, с вырванными страницами или вырезанными заметками. Я познакомилась с подборкой за 1924-1929 годы. Это, конечно, впечатляющий массив документов;
3) "Крестьянская правда" (город Демянск Новгородской губ.) за 1918-1920 годы - вот это издание очень интересное. В 1919-1920 годах в эту газету много писали жители уезда разных сословий;
4) "Крестьянская правда" (Кологрив костромской губ.) за 1918-1919 годы - это в основном официоз и графомания; крестьяне и мещане в газету не писали.
Часть газет в настоящее время в Историчке на реставрации: "Крестьянская газета" (Псков) за 1920 год, "Крестьянская газета" (Рыбинск) за 1923 год, "Крестьянская жизнь" (Вологда") за 1926 год, "Крестьянская газета" (Москва) за 1927 год.
суббота, 6 марта 2010 г.
Русская крестьянская модная одежда на рубеже XIX—XX веков
Позволю процитировать замечательный текст, который живописно обрисовывает костюм русских крестьян, живших в Костромской губернии на рубеже XIX—XX веков. Текст датируется промежутком с 1897-го по 1901 год и был создан в качестве ответа на вопросы «Этнографическое бюро» князя Тенишева. Это подлинный исторический источник, стилистика, пунктуация и другие особенности оставлены в нем так, как даны в оригинале.
Не знаю, как другим читателям, но мне показался этот текст очень содержательным и позволяющим делать некоторые выводы.
В этой цитате речь идет о моде в Галичском уезде Костромской губернии. Как известно, население этой губернии уже в середине XIX века активно участвовало в отхожих промыслах, тесно соприкасалось с городскими обычаями и нравами, было сильно задействовано в капиталистических отношениях и т. п. И, как известно, жизнь тех местностей, которые расположены недалеко от столиц, сильнее подвергалась городским влияниям и сильнее поэтому трансформировалась.
Нижеследующий текст позволяет судить о том, что русские крестьяне уже за двадцать лет до революции перестали носить хрестоматийные «кокошники» и «лапти» (беру эти слова-символы в кавычки, чтобы подчеркнуть, что они объединяют многие наши представления о моде того времени). В общем, получается, что в революционных процессах начала XX века русский народ участвовал не в «зипунах» и «армяках», а во вполне модной и вполне европейской одежде.
Хочется рассказать об ошибках, которые совершаются некоторыми любителями старины. Иногда, например, проходят выступления фольклорных ансамблей, члены которых одеты в нечто «русское народное» и исполняют что-то из «русской старины», без попытки создать исторически достоверный образ. Бывает, они танцуют кадриль в сарафанах и посконных рубахах, не учитывая, что кадриль - это французский танец, который широко распространился в крестьянской среде уже в самом конце XIX века, что его танцевали только в городских, сшитых на заказ, дорогих костюмах, что он был популярен только там, где жители были тесно связаны с городами, и т. п. Подобные ошибки совершают даже очень опытные руководители ансамблей. Например, в ноябре 2009 года я видела подобное смешение всего на свете в выступлении фольклорного коллектива, существующего при филологическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета.
Приведенный пример говорит о том, что наши расхожие представления о прошлом и само прошлое – это разные вещи. Мы можем романтизировать русскую крестьянскую жизнь и воспроизводить некоторые действия людей ушедшей эпохи, – но лишь до тех пор, пока не совершаем грубых ошибок и прямых подтасовок данных.
Будничную одежду крестьянина летом составляют рубахи из ситца и штаны из какой-либо недорогой материи, большею частью, так называемой, «чертовой кожи», очень плотной бумажной ткани, черного и рыжего цветов; старики еще носят и теперь штаны из домотканой пестрядины синего цвета, но в настоящее время этой здоровой ткани становится все меньше и меньше.
Поверх рубашки носится обязательно «жалетка» (глухая). Обуваются в сапоги. Лаптей тоже уж нет. Верхнее платье составляют: у стариков – кафтаны из овечьей шерсти, а у молодых – пальто. В праздники употребляются другие наряды. Ситцевая цветная рубашка, штаны из материи, жилет и пиджак, на ногах сапоги, на голове картуз. Это одежда пожилых. Одежда же молодца отличается тем, что поверх рубашки надевается манишка крахмальная (иногда эта манишка, одна и та же, служит целую зиму, не зная стирки, крахмала и утюга), открытый жилет, пиджак или сюртук; поверх сапог, хотя бы и черных, - резиновые галоши, на голове или фуражка, или шляпа, но еще не цилиндр. Верхняя одежда – пальто. Иногда одно и то же во все времена года. Жители деревни стригутся в скобку, а питерщики – «под польку» и «бобриком» или «ершом».
К числу платья, приготовляемого дома своими руками, относятся тканье холстов и навин из льна для приготовления рубах, мужских и женских, и нижних штанов, пряжа овечьей шерсти, из которой вяжутся чулки, варежки, перчатки, иногда – шарфы и из нее же ткутся серые и черные сукна для кофт (рабочих), кафтанов и армяков.
Из шерсти, кроме этого, бродящими шерстобитами, а по-местному «шестоперами» валяются валенки; выделанная овечья шкура идет на приготовление зимней одежды под именем полушубка, который шьется с лифом и широкими полами; для красоты полушубок отделывается на груди, рукавах и всей правой поле по краю до подола черным шитьем в узор, весь рисунок отделывается цветным сафьяном, красным и синим зубчатым шнурочком и котиком. Кроме полушубка, из овчин шьется еще т.н. тулуп, покрой его резко разнится от полушубка. Покрой прямой, без талии, длиннее полушубка вершка на четыре с большим воротником для закрытия головы. Тулуп носится поверх полушубка и носится в сильные морозы. Из обуви крестьяне сами приготовляют еще т.н. ступни. Ступни делаются из лент, бересты, особым инструментом, называемым «кадочиг». Для плетения ступней и лаптей надо и уменье. Говорят, что будто бы даже Петр Великий, уж то ли не мастер на всякие дела, а и то не сумел сплести лапти. Это очень любят крестьяне говорить, плетя ступни или лапти. Ступни надеваются на босую ногу, идя на двор к скотине, конечно, летом, да еще во время жнивья, чтоб сжатая солома, торчащая, как щетина, не колола босую ногу. Жать же в другой обуви, будто бы, жарко, а, пожалуй, что и жалко.
Обыкновенную одежду крестьянина в доме составляет: штаны, рубаха, иногда жилет, на ногах плохие сапоги, кожаные или валенки, смотря по времени года. Так же одеваются и парни. Крестьянки дома ходят в сарафанах, рубахе с открытым воротом, позволяющим видеть верхнюю часть груди, иные, помоложе, носят юбки с козаками («бастин»), обуваются в сапоги, ботинки или валенки, большею же частью, женщины в избах ходят босиком.
Выходя на улицу, крестьяне накладывают на плечи или пальто (молодые), или кафтаны (пожилые); зимой – шубу. Крестьянки носят кафтаны или кофты, зимой – пальто и полушубки.
Примеч. Женский полушубок отличается от мужского тем, что воротник заменен оторочкой и имеет узкое шитье на груди. Вообще отличается меньшею красотою в отделке.
Выходя на работу, одевают то же, но более плохое и старое. Идя в гости и в церковь, одеваются в самое лучшее. Мужчины – новые рубахи, штаны, жилеты, «пиньжаки» и сапоги; если время холодное, то – пальто или полушубок. На головах носят фуражки и шапки. Молодцы надевают манишки, часы, галоши, в руки берут или трости, на головах носят фуражки, шапки (модные, каракульки или поярковые) и шляпы. Старики одеваются просто. Верхнее платье – кафтан или полушубок, подпоясанный цветным кушаком с узлом впереди и концами на боках.
Женщины одеваются в платья, сшитые городской портнихой, в дипломаты [приталенные пальто. – Сабл.] с модной отделкой, дипломаты шьются на вате или на меху, смотря по средствам. На головах носят платки разных тканей и вязаные косынки.
Примеч. Женщины среднего возраста и старухи носят повойники, из-под которых совершенно не видно волос, поверх повойника носятся платки. Девушки одеваются очень нарядно. Так, что даже как-то странно видеть крестьянку одетой по-городски. Это странно особенно тому, кто хорошо знает крестьянскую жизнь и ее условия. Видя крестьянскую [девушку] так разнаряженную, невольно приходит в голову пословица: «на брюхе шелк, а в брюхе-то щелк». Итак, одеваются крестьянские девушки, идя в гости или на праздник: платье из материи, сшитое по картинке городской портнихой. Ботинки из материи или легкой кожи, шагреня, опойки и т. п. В грязь одеваются галоши. Волосы на голове причесываются по моде и надевается шляпка из соломы или поярка. Одна и та же шляпка и зимой, например, в Р. Х. и в Троицын день. Шляпы надеваются только по большим праздникам, с модной отделкой. На руки одевают перчатки (это ничего, что вчера эти руки грязны от навоза). У каждой девушки непременно в руках раскрытый зонт. Иногда бывают такие курьезы. Солнце светит, допустим, в лицо, а зонтик палкой своей лежит на плече и нисколько не защищает лица от солнца. Бывает и так, что в роскошную погоду прогуливаются с раскрытым дождевым зонтом. Мода!
При сватании все эти принадлежности – перчатки, шляпа, зонт, галоши – выговариваются женихом в приданое за женой. Поверх платьев носят жакетки, пелеринки и накидки с лентами, кружевами и разного рода отделкой. Сами отцы девушек жалуются на то, что их разоряют эти наряды, но, благодаря моде, приходится тратиться и наряжать дочь, чтобы она не засиделась в девках. Очень часто женихи выговаривают для своих жен даже ротонды. Вот вам и деревня! Вот и крестьянская девушка! Вчера она ходила за коровой в овчине с присущим ей запахом, а сегодня разряжена по последней моде и надушенная духами, хотя бы получай! А душатся, действительно, убийственно, так душатся, что иные, стоя в церкви, от спертого воздуха духов, равных цветам, падают на пол.
Детей одевают дома просто, а идя в люди, одевают наряднее, у некоторых мальчики одеваются в костюмы по журналу. Молодцы бороды бреют, т. к. девицы не любят тех молодцев, которые носят большие усы (а усики – ничего) и бороды. У девиц есть такая песенка:
Не пойду за усана,
Поди-ка, мамочка, сама.
Стригутся, как сказано выше. Как молодцы, так и девушки любят примазывать волосы маслом, деревянным и коровьим, а, если есть, то помадой. Девушки употребляют румяна, белила, цветной фиксатуар и даже пудру.
Цит. по: Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» князя В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. СПб.: Деловая полиграфия, 2004. С. 246—247.
Автор текста - корреспондент Решеткин Владимир Валентинович (учитель Мостищенского земского училища с. Мостище Свиньинской волости Галичского уезда).
В архиве Российского этнографического музея (Санкт-Петербург) этот материал хранится в: Ф. 7. Оп. 1. Д. 599. Л. 4—44.
вторник, 2 марта 2010 г.
Маленькая нянька
На этой фотографии изображена маленькая крестьянская девочка из русской деревни Центрально-Промышленного региона со своими братьями. Фотография датируется началом XX века. Оригинал хранится в Красногорском архиве кинофотодокументов под Москвой. Подпись в картотеке примерно такая: "Девочка школьного возраста, которая вместо учебы должна сидеть с младшими детьми дома".
Когда я впервые наткнулась на эту фотографию и особенно прочла эту подпись, я захихикала: мол, как смешно написано, всё-то им в советские времена надо было преподнести дореволюционную действительность в самых мрачных красках. Но, с другой стороны, наша массовая школа зарождалась усилиями земских органов и стала обязательной только в первой четверти XX века, то есть этот снимок был сделан именно в то время, когда жизнь сфотографированной девочки была предрешена ее родителями - она не получит образования и не сможет самостоятельно выбрать свою судьбу. Подпись же, при всей своей назидательности, отражает искреннее негодование архивного работника, который был возмущен такой фатальной предопределенностью. Он, можно сказать, обобщил в этой подписи общепринятое мнение о дореволюционной системе образования. Это мнение подтверждается документами.
К примеру, можно обратить внимание на материалы из "Этнографического бюро" князя Тенишева, хранящиеся сейчас в петербургском Этнографическом музее и частично опубликованные (Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т.1. СПб., 2004; другие тома выходили в 2005-2009 годах). Там можно неоднократно встретить высказывания русских крестьян о том, что, мол, детям их в школу ходить не нужно, - причины назывались разные, но суть-то одна. Иногда в школу отдавали совершенно не для того, чтобы человек получил какие-то знания и культуру. Какой-то учитель из земской школы приводит, наоборот, такой пример: привели малокровную девочку 12 лет, которую мать не надеется выдать замуж и планирует отдать в монастырь, - эту девочку учили в школе, чтобы она могла читать религиозную литературу; иначе ей учиться бы не позволили.
Дети посещали школу кое-как, срок обучения длился два-три года, и только некоторые оканчивали дополнительный четвертый класс, чтобы рассчитывать на льготы и возможность избежать службы в армии. Не помню, сколько в 1900-1910-е годы по разным губерниям было точно было детей, посещавших школу, - количество их постоянно росло, но было далеко не 100-процентным. Конечно, как известно, к 1916 году планировали ввести всеобщее бесплатное начальное образование, но это было отложено в условиях Первой мировой войны.
Таким образом, множество детей не получали никакого образования и, стало быть, не могли своими силами изменить социальный статус. В наших современных представлениях это - явное проявление несвободы и сословной ограниченности. Вот почему мое хихиканье над смешной надписью было, если честно, неуместным и неумным. За смешной формулировкой скрывается совсем невеселая история.
пятница, 19 февраля 2010 г.
Скоро весна!
Скоро весна! Предчувствие этого вселяет оптимизм! Смотрите, какое стихотворение было опубликовано в одном из мартовских номеров журнала "Крестьянское дело" за 1911 год. (К вопросу о благополучной жизни в дореволюционной русской деревне.)
Севастьянов А. Н. Весной в деревне // Крестьянское дело: Беспартийный журнал для крестьян и сельской интеллигенции. 1911. № 12. С. 247.
Весной в деревне
Солнце весело играет…
Шум весенних вод…
С крыш солому доедает
С голодухи скот.
Распустило все дорожки,
Вздулася река;
Хлеба нет уже ни крошки
В хатах мужика.
Над дорогой сонно вьется
Отощалый грач.
И все чаще раздается
В избах детский плач…
Севастьянов А. Н. Весной в деревне // Крестьянское дело: Беспартийный журнал для крестьян и сельской интеллигенции. 1911. № 12. С. 247.
Весной в деревне
Солнце весело играет…
Шум весенних вод…
С крыш солому доедает
С голодухи скот.
Распустило все дорожки,
Вздулася река;
Хлеба нет уже ни крошки
В хатах мужика.
Над дорогой сонно вьется
Отощалый грач.
И все чаще раздается
В избах детский плач…
четверг, 4 февраля 2010 г.
О еврейском и русском быте второй половины XIX века
Почему-то в детстве мне не привелось познакомиться с творчеством Шолом-Алейхема. Прочитала кое-какие его детские рассказы и повести вчера (см.: Шолом-Алейхем. Истории для детей. М.: Дет. лит-ра, 1966). И что-то мне не показались эти произведения какими-то особенно интересными и оригинально написанными. "Мальчик Мотл" вообще показался затянутым, описания длинные, а действия мало. Рассказ "Мафусаил" о старом-престаром коне, которого заездили дети, тоже показался скучным, а мораль я вообще не поняла: в конце все дети и их учитель хохотали, стоя над трупом лошади, - что ж хорошего? Остальные рассказы, к счастью, получше и посодержательней.
На что я обратила внимание - это то, что всем героям, особенно взрослым мужчинам, свойственна большая религиозность и что они постоянно думают о деньгах. И еще (в свете моей темы диссертации) я обратила внимание на то, что даже у нищих евреев, живших в черте оседлости в перенаселенных местечках, - даже у них на семью приходилось минимум две комнаты и кухня. И они никогда (см., например, рассказ "Мафусаил") не брали животных в дом! Нищий мальчик, сирота в рассказе "В гостях у Артаксеркса", жил в отдельной каморке. В рассказе "Ножик" абсолютно нищая, голодающая семья сдавала жильцу не угол, а отдельную комнату. И все в том же духе.
И в то же самое время - вторая половина XIX века - русские крестьяне, имевшие все-таки и землю, и возможность зарабатывать деньги отхожим промыслом, и вообще "титульная" нация, которую не так третировало родное правительство, как евреев, - русские жили несравненно хуже. Вплоть до революции у русских крестьян было принято жить в одной избе (жилая площадь которой, за вычетом места под печь, составляла 5-10 квадратных метров) всей семьей: родители, дети от мала до велика, взрослые женатые сыновья со своими семьями, домашние животные, куры... Для молодоженов, конечно, сооружали пристройки - пуньки, были и горницы - но эти помещения были неотапливаемые (!), то есть в них нельзя было жить с октября по апрель!! И пусть не приводят в пример северные хоромы вроде архангельских и вологодских - они только кажутся огромными, а в сущности это одна крошечная комнатка для жилья, объединенная с хозяйственным двором и его постройками.
Я находила описание (кажется, у Н. Бржеского) семьи, у которой была гигантская по тем временам изба в 40 квадратных метров - и в ней жило 16 человек. Отдельной кухни, разумеется, не было. У Бунина в рассказе "Князь во князьях" описывается подобная ситуация: огромная семья ютится в землянке, все спят вповалку едва ли не на общей постели, и тут же - корова, поросята и т. д. У Чехова в рассказе "Мужики", у Лескова в повести "Житие одной бабы", да боже мой - у огромного количества писателей в огромном количестве произведений можно прочитать подобные описания, которые, однако, даже автора не шокируют. Можно насладиться, в конце концов, материалами "Этнографического бюро" князя Тенишева, которые можно найти во всех крупных библиотеках, кроме Ленинской (там, видимо, еще не закончилась библиографическая обработка).
Таким образом, после прочтения рассказов Шолом-Алейхема в качестве исторического источника и некоторых сравнений действительно можно согласиться с выводом Б. Н. Миронова о том, что в тот период русские объективно жили хуже очень многих народов Российской империи, а их культурно-бытовой уровень соответствовал традиционному, средневековому.
В заключение выскажу личное мнение.
Мне очень жаль людей, которые были вынуждены жить в таких условиях. Когда я начинала изучать дореволюционный быт русских крестьян, то наивно считала, что советские историки (например, Панкратова, позже - Анфимов, Рындзюнский и многие другие) из-за политических соображений всё исказили и их исследованиям доверять совершенно нельзя. Но оказалось, что они, пожалуй, еще многое не стали упоминать, чтобы картина не казалась совсем беспросветной.
На что я обратила внимание - это то, что всем героям, особенно взрослым мужчинам, свойственна большая религиозность и что они постоянно думают о деньгах. И еще (в свете моей темы диссертации) я обратила внимание на то, что даже у нищих евреев, живших в черте оседлости в перенаселенных местечках, - даже у них на семью приходилось минимум две комнаты и кухня. И они никогда (см., например, рассказ "Мафусаил") не брали животных в дом! Нищий мальчик, сирота в рассказе "В гостях у Артаксеркса", жил в отдельной каморке. В рассказе "Ножик" абсолютно нищая, голодающая семья сдавала жильцу не угол, а отдельную комнату. И все в том же духе.
И в то же самое время - вторая половина XIX века - русские крестьяне, имевшие все-таки и землю, и возможность зарабатывать деньги отхожим промыслом, и вообще "титульная" нация, которую не так третировало родное правительство, как евреев, - русские жили несравненно хуже. Вплоть до революции у русских крестьян было принято жить в одной избе (жилая площадь которой, за вычетом места под печь, составляла 5-10 квадратных метров) всей семьей: родители, дети от мала до велика, взрослые женатые сыновья со своими семьями, домашние животные, куры... Для молодоженов, конечно, сооружали пристройки - пуньки, были и горницы - но эти помещения были неотапливаемые (!), то есть в них нельзя было жить с октября по апрель!! И пусть не приводят в пример северные хоромы вроде архангельских и вологодских - они только кажутся огромными, а в сущности это одна крошечная комнатка для жилья, объединенная с хозяйственным двором и его постройками.
Я находила описание (кажется, у Н. Бржеского) семьи, у которой была гигантская по тем временам изба в 40 квадратных метров - и в ней жило 16 человек. Отдельной кухни, разумеется, не было. У Бунина в рассказе "Князь во князьях" описывается подобная ситуация: огромная семья ютится в землянке, все спят вповалку едва ли не на общей постели, и тут же - корова, поросята и т. д. У Чехова в рассказе "Мужики", у Лескова в повести "Житие одной бабы", да боже мой - у огромного количества писателей в огромном количестве произведений можно прочитать подобные описания, которые, однако, даже автора не шокируют. Можно насладиться, в конце концов, материалами "Этнографического бюро" князя Тенишева, которые можно найти во всех крупных библиотеках, кроме Ленинской (там, видимо, еще не закончилась библиографическая обработка).
Таким образом, после прочтения рассказов Шолом-Алейхема в качестве исторического источника и некоторых сравнений действительно можно согласиться с выводом Б. Н. Миронова о том, что в тот период русские объективно жили хуже очень многих народов Российской империи, а их культурно-бытовой уровень соответствовал традиционному, средневековому.
В заключение выскажу личное мнение.
Мне очень жаль людей, которые были вынуждены жить в таких условиях. Когда я начинала изучать дореволюционный быт русских крестьян, то наивно считала, что советские историки (например, Панкратова, позже - Анфимов, Рындзюнский и многие другие) из-за политических соображений всё исказили и их исследованиям доверять совершенно нельзя. Но оказалось, что они, пожалуй, еще многое не стали упоминать, чтобы картина не казалась совсем беспросветной.
среда, 27 января 2010 г.
О нравах
Ну надо же! Я давно подозревала, а теперь очень часто нахожу подтверждение своей правоты. Мысль такая: наши современные представления о том, что в дореволюционной России девушка должна была сохранять девственность до вступления в брак, неверны.
На Севере, на Урале и в других регионах девушки могли и даже должны были (по обычаям) вести половую жизнь задолго до свадьбы. Подтверждение этому можно найти в статье-очерке В. И. Немировича-Данченко «Река степных пустынь» (Ист. вестник. 1882. № 12) о путешествии по уральским заводам, рекам Каме и Косьве и другим местностям. Там он пишет, например, что незамужние девушки могли рожать сколько угодно детей (обязанности по их воспитанию лежали на семьях этих девушек). Было даже зазорно ни с кем не встречаться до замужества. Девушки специально рассказывали о своих похождениях подругам и хвастались друг перед дружкой количеством ухажеров и половых партнеров.
На Севере, на Урале и в других регионах девушки могли и даже должны были (по обычаям) вести половую жизнь задолго до свадьбы. Подтверждение этому можно найти в статье-очерке В. И. Немировича-Данченко «Река степных пустынь» (Ист. вестник. 1882. № 12) о путешествии по уральским заводам, рекам Каме и Косьве и другим местностям. Там он пишет, например, что незамужние девушки могли рожать сколько угодно детей (обязанности по их воспитанию лежали на семьях этих девушек). Было даже зазорно ни с кем не встречаться до замужества. Девушки специально рассказывали о своих похождениях подругам и хвастались друг перед дружкой количеством ухажеров и половых партнеров.
18 января 2010 года.
Пока мне никак не удается найти подходящий материал для диссертации. Тема, которую я для себя сформулировала, видимо, слишком сложная и экзотическая. Высказываний крестьян о степени комфортности своего жилья найти мне пока не удалось, хотя я и потратила уже месяца два на поиски. Журналы XIX века (например, «Исторический вестник» за 1880—1882 годы) пока не дали вообще ничего, кроме коротенького стихотворения-песенки, пригодного лишь с натяжкой. Вот оно:
воскресенье, 17 января 2010 г.
О стилистике Бажова
То, на что жаловался журналист Вл. Михневич в журнале «Исторический вестник» за 1880 год в статье «Извращение народного песнетворчества», спустя несколько десятилетий стало восприниматься как признак подлинно «народной» культуры и предмет для подражания.
Подписаться на:
Комментарии (Atom)